The broken

Два шага навстречу и три на прощанье, Улыбка и шепот, говорящий о прошлом. Сквозь собственный крик твое обещание. Дыши без меня. Теперь уже можно…

Багряно-желтые листья мягко шуршат под ногами, слегка приподнимаются над землей от дуновения легкого ветерка, наполняя воздух пьянящим ароматом осени. Пожилой мужчина с четкими проблесками седины в светлых волосах приподнимает голову, вглядываясь в размеренно плывущие облака по изумительно голубому небу. Сегодня поистине прекрасный день. Наконец, вечно моросящий дождь уступил свои права золотистым лучам солнца, нежно ласкающим и согревающим идущего по мощеной дорожке мужчину, каждый шаг которого звучит в такт биения его сердца. Он останавливается у невысокой чугунной изгороди, которая отделяет две могилы от остальных. Кажется, он был здесь впервые лет шесть назад. Тогда он, увидев Ее потускневшее лицо на мраморной плите, понял, что больше никогда сюда не вернется. Ошибался. Опустившись коленями на ледяную землю, зажмуривает глаза цвета кофе с молоком, пальцами методично перебирая комочки глины, представляя, что в глубине на несколько метров глубже него покоится любимый человек. Устало приподнимает веки, вглядываясь в сияющее лицо, изображенное на холодном мраморе. Нежно проводит ладонью вдоль плиты, словно пытаясь ощутить тепло уже давно остывшего тела, до остервенения скользя пальцами по шершавому камню. Глаза наполняются горячими слезами… ведь все могло быть совсем по-другому, если бы… Впервые за долгое время, вновь чувствуя себя слабым и беспомощным, он, ощущает, как внутри возрождается боль. - Прости… - срывающийся сиплый шепот звучит отчаянно, подчеркивая всю меру безнадежности. – Прости меня, если сможешь… Господи, я так виноват… так виноват… Столько жизней… столько разрушенных… уничтоженных жизней… – Он ощущает холодные щупальца, подбирающиеся к горлу и пытающиеся стиснуть его удушающей болью. Требуется немало сил, чтобы прогнать это наваждение. – Если бы тогда я все объяснил тебе, а не наслаждался собственным геройством… Но мы же сами методично… раз за разом совершали глупые поступки… не желая говорить… не желая слушать… но я… я не виню тебя ни в чем… Если бы с самого начала я попытался убедить тебя, что с Эсми меня связывает только дружба и… и Эдвард не мой ребенок, а Мейсена… подонка, не пожелавшего нести ответственность… но я не мог… я был слишком благородным, черт возьми… а Эсми… Эсми нуждалась в поддержке… прости… сейчас уже поздно что-то объяснять и доказывать… А самое страшное то, что некому… Смахнув ладонью непрошено скатившуюся по щеке солоноватую каплю, медленно встает с коленей. Последний раз бросив взор на холодный темный мрамор, он подходит к поскрипывающей витой оградке, взглядом скользя по рядом возвышающейся еще одной могильной плите с ярким изображением смеющейся темноволосой девчонки, неосознанно выжигая на подкорке серебристое теснение:

«Изабелла Мари Свон. 1992 – 2015 гг. Вряд ли я сумею научиться без тебя… дышать…»

Быстро разворачивается, торопливо подходя к могиле, и судорожно пытается отыскать в нагрудном кармане аккуратно сложенный листок белоснежной бумаги. Наконец выудив необходимое, мужчина одеревеневшими, слегка подрагивающими пальцами, опускает конвертик на землю около камня, сверху придавливая его медальоном, усыпанным мелкой бриллиантовой крошкой. - Прости, милая, у него пока нет сил самому навестить тебя, - хрипло шепчет, вглядываясь в неподвижные светящиеся глаза цвета крепко заваренного чая, после чего резко поднимается и, не оборачиваясь, шагает к шеренге из темных внедорожников, в одном из которых сидит ссутулившийся мужчина. Осунувшееся лицо, с заострившимися чертами, блекло зеленые глаза с темными кругами под ними, сухие потрескавшиеся губы, застывшие в немой издевке над самим собой. Сложно узнать в этом изможденном уставшем от жизни человеке некогда спесивого и энергичного Эдварда Каллена. Его дрожащие пальцы еле удерживают дымящуюся сигарету, которую он раз за разом подносит к губам, делая нервные, быстрые затяжки, пропитывая себя горьким ментоловым никотином, так напоминающим ему Ее аромат, при этом ощущая во всем теле невыносимую боль и темную, бесконечно глубокую отражающуюся в любом его движении пустоту. Такую, когда каждое утро, просыпаясь в одиночестве в холодной постели, не знаешь, как прожить очередной бессмысленный день и не сдохнуть. Такую, когда ты дерешь пропитанную потом после ночных кошмаров подушку зубами, давая волю собственной слабости, о которой до этого ты просто не подозревал. Такую, когда твоя душа рвется на части от невыносимой боли отчаянья. Но ты упорно надеешься, что все еще вернется, и безнадежно веришь в то, чего уже давно нет! А по ночам устраиваешь просмотры едких воспоминаний, отравляя свою душу тупыми надеждами, думая о том, что время лечит, когда оно наперекор нагло замедляет свой ход. И теперь ты, наконец, отчетливо видишь, что в глазах родных отражается жалость и сочувствие. И тебе дико хочется кричать вдогонку херовой судьбе, что она, черт побери, несправедлива! Что ты все должен исправить, а она в ответ лишь черство кидает: «Слишком поздно». После чего ты осознаешь, что мир для тебя давно мертв, и ты уже не живешь, а просто пережидаешь время. Без цели, без смысла… И в порыве безысходности, бросаешь остатки своего задыхающегося сердца под ноги прохожим, со стороны наблюдая за тем, как оно в очередной раз умирает... Умирает вместе с тобой. Ты не хотел… просто так получилось… Порыв ветра, слегка отодвигает покоящийся на конвертике сверкающий медальон, отчего один край приподнимается, приоткрывая взгляду слова, выведенные ровный каллиграфическим подчерком: «Пожалуйста… дыши…»