Часть 8
15 апреля 2015 г., 12:53
В следующее свидание… Да, Патрик-Филипп уверял себя, что у них это именно свидания. Иначе почему еще принц должен убегать из дворца тайком?
В следующую их встречу Патрик-Филипп застал возлюбленного за поливкой огорода. Тот, не долго колеблясь, приставил принца к рычажному насосу, качать воду из колодца. Патрик-Филипп рассчитывал в этот раз откровенно поговорить с объектом своего пылкого интереса. Однако качать воду оказалось занятием трудоемким, дыхание быстро сбилось. (Тем более он, считай, почти бегом бежал в нетерпении, оставив коня по другую сторону рощи, чтобы лишний раз не нервировать тетушек — мало ли скакун траву помнет подковами или цветочек мимоходом сжует?) Поэтому к окончанию полива взмокший принц мог только пыхтеть, растеряв все заранее заготовленные слова.
Дав немного отдохнуть, (но не так долго, чтобы навязчивый поклонник успел перевести дух и попытаться заговорить), Анж-Анри пригласил его помочь с прополкой сорняков.
Услышав такое приглашение, Патрик-Филипп правомерно вообразил себе вид любимого анфас, задний ракурс. Ведь именно так, попой кверху, обычно и выдергивают траву с грядок?
Ан нет. Ошибся.
— Джунгли! — само собой выскочило слово, вычитанное в книгах о заморских путешествиях.
— Нет, просто одуванчики, — возразил со скукой Анж-Анри, проверяя, хорошо ли наточен топор.
Не только морковка любила огород сына дриады. Сорняки тоже умудрялись урвать свою долю живительной благодати — и росли, росли!..
Патрик-Филипп задрал голову, чтобы увидеть качающуюся в небе пушистую шапку-шарик ближайшего одуванчика. Ласковые лучи рыжеватого предзакатного солнца красиво путались в зонтиках-пушинках, мерцали, играли, посверкивая, ослепляя глаза принца. Мощный, сочный стебель со скрипом покачивался от ветерка. Листья толстыми стрелами взрывали землю и уходили вверх длинными изрезанными перьями, каждое из них могло выдержать вес взрослого человека — можно смело забраться и оседлать без всяких опасений, покачаться вверх-вниз, словно на качелях!
— Руби под корень и складывай аккуратно, — велел Анж-Анри. — Пойдет на корм скотине. Как раз скоро с фермы пришлют телегу, вот и заберут заодно.
Патрик-Филипп снял камзол, закатал рукава рубашки. Глянул на Анжа — и обомлел, чуть жадной слюной не поперхнулся: тот сразу рубашку скинул, вместе с жилетом. И оказался таким… мускулистым. Соблазнительным. Идеально сложенным. Под кожей мышцы так и играли — когда размахивался топором, когда уклонялся от падающего с шумом листа, когда взваливал длинный черешок на плечо и оттаскивал в сторонку…
Пока Патрик-Филипп еле-еле разделался с полудюжиной одуванчиков, весь испачкавшись в брызжущем пахучем соке, Анж успел два десятка растений-гигантов срубить под корешок. Однако лес сорняков, шепчущий кожистыми листьями, странный и неприступный, не сильно уменьшился.
— Анж! Кончай пух по ветру гонять!
К ним подошла Анжелика. Она любезно принесла кувшин освежающего мятного чая, дала напиться сперва брату, потом Анж передал своему помощнику. (Патрик-Филипп незаметно выбрал местечко, где кромки горлышка касались губы возлюбленного, и с наслаждением приложился.)
— Там с фермы приехали, зерно привезли, — пояснила свое появление в этом дальнем уголке огорода Анжелика. — Я их не отпустила, лентяев, велела самим в твой подвал мешки снести.
— Спасибо, — кивнул братец.
— Сполоснуться не забудь, — хмыкнула Анжелика, подбоченилась. Стрельнула глазами в сторону помалкивающего принца, но говорить продолжила с братом: — А то вон весь липкий от сока. В шелухе и зерне обваляешься — тебя можно будет прямиком в печку сажать, запекать как пирог.
— Угу, — отозвался Анж. Не глядя на принца, подхватил свою одежду, но ушел не к дому, а в противоположную сторону, к извилистой узкой речке.
— Дай-ка, — шепотом приказала Анжелика, забрала у принца топор. Кивнула вослед братцу: — Не хочешь тоже искупаться?
— Хочу, — кивнул Патрик-Филипп. И смутился.
— Ну так иди. Только не шуми, — предостерегла сестрица, — не спугни, он у нас стеснительный.
…Слыша уверенные удары топора, видя поверх стены каменного забора, как падают, подрубленные, одуванчики, Анж-Анри, не чуя за собой слежки из кустов, спокойно ополоснулся в прохладных быстрых водах.
…Когда он ушел, Патрик-Филипп залез в воду по горло и простоял там минут десять, пока не замерз. Но унять разгоревшийся пожар в чреслах так и не получилось: стоило моргнуть — и снова перед глазами, как наяву, широкие плечи, красивая спина, узкая поясница, поджарые ягодицы… И мокрые волосы, прилипшие к шее и лопаткам потемневшие пряди. И руки, сильные, но на удивление мягкие, без следов мозолей от лопат и грабель и прочих садовых инструментов… Патрик-Филипп крепко зажмурился, представляя, как эти руки умеют сильно обнимать, как эти ладони будут гладить голую чувствительную кожу под шатром белоснежных простыней…
— Вот черт! — с невероятным облегчением выдохнул принц. Давно же ему не приходилось заниматься рукоблудием! Уж тем более на лоне природы — никогда не пробовал. Во дворце всегда находились услужливые фрейлины или смекалистые пажи. Но с тех пор, как на глаза принцу попалась парочка в цветочных бальных нарядах, с той минуты, как внебрачный сын маркиза снял со своего лица маску-мотылька, с того мгновения, как их взгляды встретились… С той ночи принцу противно даже подумать о том, чтобы дать прикоснуться к себе кому-то другому, не Анжу-Анри.
— Ты что так долго? — шикнула на принца Анжелика, караулившая под прикрытием развесистой яблони.
— Я… это… ну… — замялся Патрик-Филипп.
Но та не слушала:
— Впрочем, ты вовремя, он как раз только разошелся. Хочешь посмотреть, как он колдует над зерном?
— Разве я не буду мешать? — усомнился принц.
— Ты? — фыркнула сестричка. — Ему? Да с твоей помощью всхожесть зерна в сотню раз улучшится. Иди-иди, не робей, твое высочество.
Она указала ему на дверцу в подвал. К ней, к этой двери, как и ко всякому приличному входу, вели ступеньки. Но если обычное крыльцо ведет вверх, то эти ступеньки вели вниз. Принц подумал мимоходом, что раньше вообще-то никогда не входил в незнакомый дом через подвал. Хотя проникать в чужое поместье через огород он тоже не имел привычки. На что только не пойдешь ради любви….
Прежде чем врываться без приглашения, Патрик-Филипп чуть-чуть приоткрыл дверь и прислушался. Анж пел? Орал залихватскую песенку из тех, что обычно горланят в кабаках уже под утро, потеряв последний стыд. И при этом сын маркиза как сумасшедший отплясывал — босиком на рассыпанных по земляному полу зернах. Так что пыль и шелуха висели в воздухе. Аккомпанировал он себе маленьким ручным бубном со звенящими колокольцами, с каким обычно пляшут на площадях цыганки.
Засмотревшись, Патрик-Филипп сам не заметил, насколько широко распахнулась дверь.
— Заходи! — крикнул ему Анж. Видимо, вошел в ритм и вкус и потому не смутился. Только глазами засверкал, заулыбался широко. И призывно протянул к нему руки. — На балу с тобой не танцевали! Давай танцевать здесь! Нам никто не помешает, не тушуйся!
Колокольца оглушали, заливались, Анж-Анри смеялся, приплясывал, подпрыгивал, не жалея зерно под ногами. Патрик-Филипп вошел в подземелье не без опаски. Но вместе с тем под ложечкой сладко засосало в предчувствии чего-то волшебного, небывалого.
Анж стянул с него немного влажные после купания камзол и рубашку. Свою одежду он давно сбросил, оставаясь лишь в коротких, чуть ниже колена, штанах. Даже ленту с волос снял. Растрепанный, какой-то хмельной — от пробудившейся в нем силы? От него ощутимо веяло чем-то нечеловеческим. Чем-то древним и почти всесильным. И это смутное ощущение вызывало в памяти влажный запах весеннего леса, в ту пору, когда холодная слякоть половодья выпита пробудившейся от зимнего сна землей. Когда природа еще только-только разводит на палитре зеленые краски всех оттенков и готовит кисти, чтобы расцветить пейзажи…
Анж-Анри кружил своего принца в танце. Оглушил его. Очаровал заново. Околдовал. Зацеловал.
Патрик-Филипп был как во сне. Неужели всё это происходит с ним? Вправду? Наяву? Ведь, если подумать — нелепица! Танцевать с полуголым парнем, в которого по уши влюблен, в подвале его отчего дома, по-язычески благословляя бесстыдными песнями зерно для посадки. Что это?
Устав плясать, они в обнимку, хохоча, повалились на земляной пол. Было жестко и неудобно, временами колко или щекотно. Но Патрик-Филипп позволил себя опрокинуть на спину, подмять под сильное, жаркое тело. Позволил себя целовать, отнюдь не нежно сминая губы, глубоко высасывая дыхание. Обнимать себя до красных пятен от пальцев на коже. Стискивать до боли в ребрах.
Вот только когда Анж в порыве желания взялся за ремень на штанах его высочества, наваждение вдруг пропало.
Принц еще мгновение лежал, пытаясь отдышаться после поцелуев. Вздрагивал, ожидая смелых ласк. Готовый развести ноги при первом же нескромном прикосновении. Он был готов отдать себя. Отдаться — прямо на зерне, не на тончайших простынях, как привык.
— Извини меня, пожалуйста, — сказал Анж приглушенным, чуть охрипшим голосом. Отодвинулся. — Сестренка тебя надоумила прийти? Лисица.
Патрик-Филипп раскрыл глаза и с недоумением воззрился на любимого.
— Боюсь, зерно подверглось слишком сильному колдовству, — без веселья пошутил Анж. — Мы едва не оступились. Заигрались.
— Отказываешься вкусить со мной плод греха? — выдавил из себя принц.
Анж-Анри пожал плечами:
— По крайней мере не здесь и не сейчас. Поверь, ничего хорошего не вышло бы.
— Хочешь сказать, что это было бы опасно? — догадался Патрик-Филипп. Потому что хотел найти объяснение отказа в чем-то другом, лишь бы только не в самом себе, лишь бы только не он сам был виновен в резком отвращении…
И верно, если одуванчики без желания Анжа растут гигантами, поди узнай, что могло бы случиться, если бы они тут занялись?.. Если бы Анж потерял контроль над своей силой… Патрик-Филипп зябко передернул плечами, представив, как в порыве страсти их оплетают и душат стебли пустившейся в рост пшеницы. И смешно, и нелепо! И жутковато.
— Иди домой, — сказал Анж, бросив принцу его одежду, и сам натянул рубашку, потому что тоже стало холодно, когда жар похоти отступил перед доводами разума. — Мне еще нужно обратно увязать всё в мешки.
— Тебе помочь? — робко предложил Патрик-Филипп. Камзол пришлось держать в руках перед собой, прикрывая не желающую сдаваться без удовлетворения важнейшую для мужчины часть тела.
— Ни в коем случае! — широко улыбнулся Анж. — Иначе за твою жизнь и честь я не отвечаю.
Принц хмыкнул. Поднялся с земли, ноги плохо слушались и колени противно дрожали... Он покинул подвал.
— Наваждение. Волшебство. Чары? — бормотал себе под нос Патрик-Филипп, поднимаясь наверх по ступеням. Когда спускался, разве были они такими же крутыми и высокими?..
— Завтра ты тоже хочешь прийти? — вдруг выступила из-за кустов шиповника Анжелика.
Принц вздрогнул. И поспешил отгородиться от девушки камзолом.
— Угу, — отозвался уныло.
— Не приходи! — попросила… нет, приказала Анжелика.
— Это еще почему? Я принц — когда хочу, туда и прихожу! — попытался возразить тот.
— И послезавтра тоже не приходи, — будто не слыша его слов, стала подсчитывать на пальцах сестренка. — И послепослезавтра. Хочешь уложить Анжа в постельку?
— Хочу, — тяжко вздохнул Патрик-Филипп.
— Поэтому слушай, что тебе говорю! — подняла вверх указующий перст девушка. — Иначе он тебя полгода будет мариновать, заставлять копать грядки, что угодно делать, а потом сам испугается, разозлится на тебя и на себя тоже, и будет от тебя прятаться. Уж мне ли его не знать. В общем, через три дня полнолуние. Анж у нас дуб дубом, но в такие дни, вернее, ночи и его пронимает романтика. Сперва дай ему от себя отдохнуть. Дай соскучиться. Дай подумать, что ты ему больше не интересен. Пусть помечется и осознает. А в ночь полнолуния — милости прошу! Понял?
— Я даже не знаю… — промямлил принц. — Ночью прийти сюда?
— Ты же приглашал нас ночью к себе во дворец?
— Логично, — признал принц.
— Смотри внимательно, повторять не буду! Вон то окно видишь?
— Угу.
— Его спальня. В полнолуние он всю ночь напролет будет рыдать в подушку, уж я его знаю. Тут ты его тепленьким и застукаешь. В слезах он миленький и послушный.
— Да? — зарделся Патрик-Филипп, мигом представив соблазнительную картину: Анж-Анри, полураздетый, теплый, милый и покорный!..
— Как луна взойдет над рощей, явишься и постучишь в окно…
— Как это? Третий же этаж!
— По дороге шишки соберешь, — отмахнулась Анжелика.
— Шишки? — потер висок Патрик-Филипп, вспомнив, какие набил шишки в роще у дриад, постоянно запинаясь о корни и падая ровнехонько лбом об стволы.
От осознания, что вот уже — несколько дней пройдет и штурм неприступной крепости, возможно, увенчается успехом! — соображалось совсем туго. Лишь бы чего важного не прослушать, о чем сестренка тарахтит.
— …Понял? — строго спросила Анжелика.
— Д-да, — запинаясь, попытался сосредоточиться принц. — Запулить сосновой шишкой в раму. Он откроет ставню — тут я ему признаюсь в чувствах… Постой, но я по стенам лазить не умею! Даже если он мне спустит веревочную лестницу или связанные простыни, я вряд ли буду способен забраться без шума, не перебудив всех в округе!
Патрик-Филипп замолк на полуслове, посмотрел на поджавшую губы сестрицу. И густо покраснел.
— Что-то я сейчас засомневалась, нужен ли моему брату такой ухажер, — произнесла Анжелика.
— Пусть он сам решит, нужен или нет, — негромко буркнул принц.
— Какая еще веревочная лестница? — подошел к ним маркиз.
Патрик-Филипп чуть не околел от неожиданности — за важнейшими объяснениями совсем забыл смотреть по сторонам! Вот хозяин поместья и появился перед ними, словно из-под земли вырос.
— Да вон, говорит, что к Анжу в окно залезть не получится! — махнула рукой Анжелика, ничуть не смутившись тем, что отчим присоединился к беседе. — Под его окном как раз окна библиотеки. И ниже тоже окна! Что там у нас, кстати?
— Закрытая комната, — вспомнил отчим. — Там паркет вздулся, ходить опасно.
— Понятно. Вот, говорю, Патрик по стене-то полезет, а веревки крутиться будут, эдак все стекла нам повышибает сапожищами. Представляешь, какой звон получится ночью?
— Да, уж лучше через дверь пройти, — согласился маркиз. Обратил пристальное внимание на слегка позеленевшего юношу: — Патрик, значит? Я заметил, вы частенько помогаете Анжу с огородом. Что-то мне лицо ваше знакомо. Мы нигде раньше не могли встречаться?
— Эм… не… как бы… — совсем растерялся принц. Такого конфуза, чтобы ни слова не мог бы выговорить, с ним не случалось с младенческих лет. Королю дерзил, советников обкладывал, а теперь словно язык отсох.
— Вполне возможно, что встречались, — предположила Анжелика. — Патрик принц, встретить его легче всего во дворце. Наверное, папа, ты его видел, когда не смог отвертеться от большого собрания ленд-лордов в прошлом году.
— В прошлом году? Наверное ты права, дорогая, — подумав, согласился маркиз. Обратился вновь к гостю: — Так вы, ваше высочество, к нам с визитами всё через огород, тайком? Отчего же так?
— За клубничкой, папа, — усмехнулась Анжелика.
— Неужели? — брови маркиза взлетели вверх, заставив лоб собраться морщинками. — Быть того не может! По делам сердечным?
— Ну… Как бы… Не хотелось бы никого компрометировать, пока не получено согласие, — нашелся Патрик-Филипп.
— Неужели? — воссиял маркиз, обратив удивленный взор на падчерицу. — Неужели нам скоро предстоят свадебные хлопоты?
— Вряд ли, — тут уже не таясь заухмылялась сестричка. — Пусть святой отец доброжелательно настроен к Анжу, особенно после пересадки всего сада и оранжереи. Однако же и для благодарности есть предел: увидеть его высочество в белой фате, со шлейфом и букетом… Нет, пожалуй, наш священник такого зрелища не переживет, его удар хватит.
— Но разве… — пришел черед запинаться отчиму. — Разве фату… Букет… Дорогая, разве его высочество не к тебе…
— Нет, не ко мне, — веселясь, отрезала Анжелика.
— Значит… — пытался сообразить маркиз. Вспомнил об особых предпочтениях своего сына. Ахнул, закивал самому себе: — Да-да, я понял. Да, тут лучше без фаты. И через огород. Пока лучше через огород, а дальше будет видно… Но что скажет его величество?!
— Тише, папа, не волнуйся, — спокойно отозвалась Анжелика. — Его величество — моя забота. А вы с матушкой продолжайте делать вид, будто ничего не происходит.
— Ты права, дитя мое, — согласился маркиз. — Так будет правильнее… Но что сам Анж? Но что скажут его тетушки?! — вспомнил он и ужаснулся.
Анжелика тут же зажала отчиму рот ладошкой — и кивнула в сторону темнеющей на горизонте рощи. Маркиз понятливо закивал, тихим мычанием заверил, что повышать голос больше не будет.
Маркиз вообще больше не рисковал: ничего не говоря, сердечно попрощался с принцем энергичным рукопожатием, поцеловал падчерицу в подставленную щечку — и молча ушел, ища по карманам платочек, чтобы утереть скупую отеческую слезинку.
***
