Сын дриады и приставучий принц

      Пришло полнолуние. Наступила ночь. Луна степенно шествовала вверх по небосклону, четко обрисовывая в большом окне спальни Анжа картину силуэтного пейзажа: черный зигзаг рощи вдалеке, ветки липы, растущей возле стены особняка. Яркий молочно-холодный свет заливал комнату.       Анж-Анри тяжко вздохнул и отошел от окна. Сбросил рубашку, оставшись в тонких белых подштанниках, потушил свечу, забрался в кровать.       За все эти дни, долгие и одинокие, Патрик-Филипп так и не появился. Не то чтобы Анж скучал по нему… Скорее наоборот, словоохотливый принц его довольно сильно временами раздражал. Нет, Анж совсем не скучал по нему. Он просто его дико хотел.       Время ночью замедляется. Становится тягучим, как подтаявший мармелад. Такими же тягучими становятся ночные мысли. Жужжат в голове, не дают покоя. Днем от этих мыслей можно отмахнуться, сделать вид, что слишком занят сиюминутными заботами. Но только не ночью. И вот уже вскоре мягкая постель начинает казаться не лучше булыжной мостовой. И сколько ни ворочайся — удобной позы не найдешь…       Луна медленно ушла из видимости, поднялась выше. Лунный свет, вырезанный в форме окна, сполз с противоположной стены комнаты на кровать, с одеял перетек на пол, затем и с пола стал собираться ближе к окну, пока узкой полосой не остался лежать на подоконнике.       В открытые створки свободно залетали мотыльки, по одному или парами. Делали по комнате круг-другой, танцевали вальс друг с дружкой, шуршали крыльями, тыкались в занавески — и уносились в темноту.       Со стороны рощи слышалась отрывистая перекличка ночных птиц. Ветки липы, почти касающиеся подоконника, покачивались от приятного свежего ветерка. Нежно шептала листва. Внизу, в траве и клумбах, гудели сверчки. В тишине они казались оглушающе громкими.       Анж не слышал сверчков, не видел мотыльков — он накрыл голову подушкой, чтобы всхлипы и судорожные вздохи никого в спящем доме не побеспокоили. Как обычно в ясную лунную ночь, от него сон будет бежать до рассвета. Можно было бы, конечно, заранее заварить трав, от которых сон тяжел, а утром голова в тумане. Однако он знал другое средство от бессонницы, получше любых сборов.       Несмотря на подушку, супротив хора сверчков, принц, вышедший из темноты в лунное сияние и вставший под липой, ясно расслышал едва уловимые всхлипы и, вроде бы, рыдания.       Патрику-Филиппу не то чтобы стало стыдно… Нет, совесть для принцев крови достояние зачастую излишнее и порой даже вредное. Сердце защемило от страстного желания сейчас и немедленно схватить несчастного возлюбленного в объятия, стиснуть посильнее, зацеловать и… Ну да, одними поцелуями он не насытится после такого длительно поста. Не то что не прикасался к любимому столько дней — даже не виделись! Как только сумел выдержать суровое воздержание? Патрик-Филипп сам удивлялся.       Анж-Анри не услышал, как первая сосновая шишка залетела к нему в комнату через окно и прокатилась, подпрыгивая, по полу — прямиком под кровать.       Вторая шишка, запущенная принцем, вообще лишь в раму стукнула и рикошетом отскочила в клумбу.       Третья шишка была послана со всей силой накопившегося вожделения: она ударилась о потолок, отлетела к дальней стене, ударилась об оную уже с меньшей энергией — и свалилась на кровать, ровно в щель между одеялом и подушкой, накрывавшей голову хозяина спальни.       Анж замер. Нашарил колючий инородный предмет, попавший в постель неведомым образом. Убрал подушку в сторону, раскрасневшийся, тяжело дышащий, с блестящими глазами — с недоумением воззрился на посланницу любовного нетерпения.       Тут и четвертая шишка сухо треснула об пол. А за нею сразу пятая.       Заинтригованный, Анж-Анри вскочил с кровати, подошел к окну, на ходу вернув подштанники на бедра.       — О! Не разбудил? — обрадовался топчущий лужайку принц.       — Твоё? — подкинув шишку в ладони, Анж метнул посланницу назад, под ноги поклоннику.       Патрик-Филипп невольно отпрыгнул на шаг. Смущенно хихикнув, показал открытый мешочек:       — Если надо, я тебе еще подкину! Мне для тебя шишек не жалко! Я много набрал. Совсем не то что камни, шишками ведь стекла не перебьешь. Хотя, если посильнее кинуть… Но у тебя же всё равно открыто оказалось, так что… — вывел он умную мысль. И тут же встрепенулся с тревогой: — Я там у тебя ничего не разбил?       — Чуть не разбил, — покачал головой Анж.       — Что? — испугался Патрик-Филипп.       — Моё сердце, — сказал Анж. — Но вроде бы обошлось, трещина не успела стать глубокой.       — Мда… — Принц положил больше ненужный мешочек под липу. — Надо было раньше мне прийти?       — Хорошо, что не поздно, — пожал плечами Анж.       — Тебе… не холодно там? Без… без рубашки? — запинаясь, уточнил принц, пытаясь говорить ровным тоном, словно они просто беседуют о погоде, например.       — Нет, — отозвался Анж. — Мне даже немного жарко.       — Может быть… выйдешь тогда… погулять? Проветриться? Подышать воздухом перед сном.       — Почему бы нет.       — Тогда… — Патрик-Филипп не верил, что так всё просто сложится. — Тогда я тебя здесь подожду, а ты…       — Зачем ждать? — улыбнулся Анж-Анри. Он не собирался тратить время на одевание для прогулки, не хотел идти через весь дом к выходу.       Анж забрался на подоконник, встал, выпрямился, придерживаясь за раму, чтобы не потерять равновесие с отвычки. Он уже давным-давно не покидал свою комнату через окно, но почему бы сегодня не сбежать таким путем снова? Сбежать от тяжких раздумий, от самого себя и от правил, которые для себя выстроил.       Патрик-Филипп, задравший голову, с натугой сглотнул. Сердце ёкнуло — как бы возлюбленный не сверзся, всё-таки высота порядочная, третий этаж. Другой причиной резкой дрожи в коленях принца был собственно сам Анж, четко обведенный лунным светом: голый торс, не подобранные лентой волосы, мускулистые руки, штаны… держащиеся на бедрах на тонком шнурке… едва одно неловкое движение — сползут к черту… тонкое полотно скорее подчеркивает, чем прячет… Патрик-Филипп сглотнул еще раз: его возлюбленный оказался одарен природой больше, чем он смел представлять в мечтаниях.       Анж-Анри о своем откровенном виде не подумал. Впрочем, его подгоняло желание, согласное с мыслями принца, и медлить он никак не хотел. Он примерился к ближней толстой ветке липы — и прыгнул. И чуть-чуть не пролетел мимо! Однако дерево ловко подставило ему другую ветку, а когда Анж опасно забалансировал на раскачивающейся, пружинящей опоре, старая липа аккуратно поддержала своего любимца, тихонько шурша листвой, будто шепча ласковые слова. Так Анж-Анри и спустился на землю — словно шалун, выкрутившийся из заботливых рук няньки и сползший вниз, цепляясь за ее передник, совершенно уверенный, что не упадет и не ушибется.       Патрик-Филипп неуверенно сделал шаг вперед.       Анж порывисто обнял его, прижался всем телом, жаркий и желанный, прильнул с поцелуем. Однако, оглушив страстным напором, углублять поцелуй не рискнул:       — Пойдем скорее, — шепнул Анж-Анри. Подхватил принца за руку, потянул вглубь темного сада.       — К-куда? — уточнил Патрик-Филипп скорее машинально, чем из любопытства, так как куда именно идти сейчас ему было на самом деле безразлично, лишь бы следовать за возлюбленным.       Анж привел его в уютное гнездышко: крыша имеется, дверь закрывается на щеколду изнутри, в маленькое окошко над притолокой льется лунный свет, разреженный тенями листвы. В углу — свежее сено, прикрытое ветхим, но вполне чистым покрывалом, пахнущим пылью и осенью. Что еще нужно для влюбленных? Не важно, что это всего лишь тесный огородный сарайчик, где хранятся лопаты, грабли и прочие нужные в хозяйстве вещи. Главное — здесь есть, где прилечь.       — Я иногда прихожу сюда вздремнуть в жаркий полдень, — признался Анж. — Фонарь зажечь или хватит луны?       — Л-луны. Довольно светло, — ответил принц.       Анжу не потребовалось много времени, чтобы раздеться: пока еще принц неуверенными пальцами разбирался с задвижкой на двери, он быстро сбросил подштанники, просто перешагнул через них, оставив на земляном полу — и плавным, текущим движением опустился на ложе. Опершись на локоть, раскрыв колени, без стыда и стеснения стал ласкать себя, не сводя ожидающего, жаждущего взгляда с принца.       Патрик-Филипп запутался в штанине. Снимая туфли, стягивая чулки, едва не опрокинулся, потеряв равновесие. Оставшись голый по пояс снизу, вспомнил о куртке, жилетке, сорочке, берете, густо покраснел и заторопился избавиться и от этих помех. Как будто Анж будет его первым любовником! Странное дело, но его высочество перед первым в своей жизни развратом с фрейлиной старше себя волновался меньше, чем сейчас. Правда, смутно помнится, он был тогда сильно во хмелю… Но потом были у него и юные барышни, и взрослые мужчины, и пажи, чего уж скрывать. Однако теперь — всё иначе. Почему-то. Потому что не во дворце, не в уютных покоях, на широкой кровати? Не похоже. Не потому ли, что раньше он ни в кого из своих любовников не влюблялся так сильно — так надолго, всерьез, глубоко? Скорей всего, именно поэтому сейчас дрожат пальцы и подгибаются коленки, перед глазами легкий туман и звезды — ничего не видит вокруг. Только его, свою любовь. Анжа-Анри, готового раскрыться для него, словно прекрасный цветок, доверчиво расправляющий лепестки перед нежными лучами рассвета.       — Ты… разве… — промямлил Патрик-Филипп, наконец-то полностью разоблачившийся, залезая на ложе к изнемогшему в нетерпении возлюбленному.       — Не волнуйся, меня не надо подготавливать, я могу сразу принять тебя, — зашептал Анж-Анри, обнимая своего принца, мягко заставляя переместиться в нужную позицию. И слаще этого шепота Патрик-Филипп в своей жизни ничего не слышал! — Не сдерживайся. Иди ко мне скорее. Хочу тебя.       — Так ты… — краснея маковым цветом, принц провел ладонью по внутренней стороне бедра, скользнул ниже, раздвинув упругие половинки — и легко, гладко, скользко вошел пальцами в заветное отверстие, которое с дрожью приняло его, не стало выталкивать, напротив, обжало нежно и сильно.       — Да, я играл сам с собой, — признался Анж, не краснея. — Представлял тебя, раздетого и возбужденного — прямо как сейчас. И ты своей сосновой шишкой прервал меня на самом неловком моменте!       — Как я вовремя подоспел всё-таки, — пробормотал Патрик-Филипп. — Значит, Анжелика зря полагает, что в лунные ночи ты до утра рыдаешь в подушку? Не такие всхлипы она слышит, верно?       — Я? Рыдаю? — фыркнул Анж, притягивая любовника за шею для дразнящих легких поцелуев в губы и пушистые ресницы. — Сестрёнка! Хочет выглядеть взрослее, чем на самом деле, а сама еще невинное дитя! Ну и пусть так думает, не стану же я ее разубеждать.       — Хочу услышать, как ты всхлипываешь, когда кончаешь, — мечтательно прошептал Патрик-Филипп. — Или ты громко стонешь?       — Громко нельзя, — рассмеялся Анж. — Даже всхлипывать и пыхтеть опасно.       — Нельзя? — повторил принц, с упоением лаская пальцами жадное отверстие, уже давно готовое его принять, но так хотелось подольше насладиться трепетностью, ощущать податливость и покорность этого сильного, своенравного тела под ним.       — Нет, — выдохнул одним дыханием Анж. Обвил руками плечи и шею принца, надавил вниз, намекая скорее соединиться, потому что терпение уже было на исходе. — Нельзя.       Но Патрик-Филипп коварно улыбался. Глядя в томные с поволокой глаза, на приоткрытые губы, на грудь с крошечными горошинками сосков, тяжело вздымающуюся от рвущегося дыхания… Любуясь распаленным любовником, принц дал себе зарок, что заставит его кричать в голос от наслаждения, и пусть тот упирается и противится — но кричать будет.       — Войди, давай же, — сладко торопил его Анж. Он сам отвел от себя руки принца, чтобы прекратить наконец дразнящие ласки, развернулся к нему спиной, прогнувшись, широко расставив колени, припал на локти. — Войди в меня! Я жду.       Патрик-Филипп мысленно досчитал до пяти. Главное сейчас не опозориться. Он от одного уже вида, открывшегося с этого чудесного ракурса, готов залить семенем всё ложе. Но он наследник короны или сопляк слюнявый? Чуть не взвыв, он с силой оттянул себе мошонку, задвигая «выстрел» поглубже, ибо еще рано, еще не время… шумно втянул носом воздух…       — Ты что там копошишься, как девственник? — кольнул усмешкой Анж, оглянувшись через плечо. — Не нашел «замочную скважину»? Или «ключик» потерял?       Он призывно поюлил попой, и глаза принца согласно нарисовали восьмерочку.       И Патрик-Филипп плюнул на ложную гордость и нелепое соревнование в выдержке — пристроившись сзади, плавно вошел. Пока втискивался, всё оглаживал ладонями спину и бока любовника, живот и то, что чуть-чуть увяло от непривычного растяжения. «Это — всё моё? Неужели всё моё?» — говорило растерянно-удивленное выражение лица принца. Если бы Анж увидел его в этот момент, то не удержался бы от смеха. Но Анж-Анри глубоко дышал, сопя, зажимал себе рот ладонью, стараясь перетерпеть проникновение. Он слишком давно не был любим в самом пошлом смысле этого слова, а игры с собственными пальцами не шли в сравнение с настоящим, горячим и, как сейчас мерещилось, слишком толстым и нескончаемо длинным мужским «достоинством». Он заставлял себя помнить, что «достоинство» у его высочества самое обычное, даже скромнее его собственного, так что очень скоро неприятные ощущения уйдут и ему станет хорошо. Им обоим. Возможно, даже очень хорошо. Возможно, до искр в глазах восхитительно. Кто знает, как сложится. У них есть всего лишь одна ночь, чтобы это выяснить.       — Тебе не больно? — догадался спросить принц, поцеловал в спину, в остро выступившие под кожей позвонки.       — Нет, продолжай, — отрывисто отозвался Анж.       — Не сдерживайся, я хочу слышать твои вздохи, твои стоны, твой голос, — попросил Патрик-Филипп. — Иначе как я узнаю, что тебе нравится? Как научусь с тобой обращаться?       — Как со всеми обращался, полагаю, различий мало, — проговорил Анж, пытаясь дышать ровнее. — Или у тебя до меня были лишь маленькие пажи? Тогда признаю, тебе будет непривычно со мной… а!…       Он поспешно закрыл рот обеими ладонями, зажмурился от боли. Тихий вскрик, почти сорвавшийся с губ, удалось словно бы затолкать обратно за щеки, проглотить. Даже мычать он себе не разрешал. Только дышал, только сопел. Только жмурился и хмурил брови, но этого сзади Патрик-Филипп не видел.       Обиженный принц выскользнул назад — и вдруг резко вторгся снова, как мог глубоко. Да, были у него и пажи, и фрейлины! И те, и другие пищали, кричали и плакали от счастья в его постели. Не важно, вполне может статься, что наполовину это были наигранные слезы и преувеличенно громкие вопли. Но ему нравилось! А то что Анж-Анри не желает кричать для него — почему? Что за ерунда? Жалко ему, что ли? Их никто не услышит здесь! Честь не позволяет? Он всего лишь внебрачный сын, без титула и без будущего, ему гордыня не к лицу. Принц пошел за ним — в сад, словно дворовая прислуга, согласился взять его на сене, как какой-нибудь конюх! Нет, против сена он ничего не имеет, это необычно и волнует, местами щекотно, ведь однообразие надоедает… Однако в душе принца укрепилось какое-то смутное подозрение, неприятие, словно вором себя чувствовал, будто насильником, укравшим девственность не предназначенной для него невесты. Что за ересь?       После первого резкого толчка Патрик-Филипп смилостивился, дал секунду привыкнуть. И затем начал двигаться. Страстно, глубоко, сосредоточенно, почти грубо. Он словно бы хотел вколотиться в желанное тело. К тому же с силой стиснул ствол Анжа, остро-болезненно принялся наяривать кулаком, да поигрывал большим пальцем с сочной головкой, дразнил крошечную дырочку ногтем, с нажимом размазывая выступающие капельки скользкой влаги.       Через несколько минут взаимного сосредоточенного пыхтения Анж осмелился убрать руки от лица. Кажется, он достаточно привык. Стал подаваться назад, прогнулся в пояснице, пытаясь подладиться удачнее. Значит, такой он, его принц — яростный и нетерпеливый? Не теряющий время на ненужную нежность. Берущий то, что хочет. Пусть. Пусть будет так. Таким он его тоже примет…       Анж припал к покрывалу, уткнулся лицом в жесткую ткань, чтобы задавить вопль, едва не погубивший его. Под резкими рывками и грубыми толчками пик страсти накатил неожиданно, захлестнул, оглушая, пугая, не принося желанной легкости, скорее недоумение, неприятные ощущения в теле — и еще больше разжигая внутренний огонь, против которого внешняя боль ничто. Он жмурился, под веками плясали красные точки, выжимая жгучие слезинки на ресницы.       Патрик-Филипп, не ожидавший, что Анж перестанет опираться на локти, сам подался вперед следом за ним, почти лег сверху, словно пытаясь втиснуться еще глубже. И еще сильнее сжал в кулаке горячий ствол любовника. Тот начал выплескиваться — в руку, и принц удвоил старания, чтобы самому скорее нагнать ускользающее наслаждение. Внутри Анж дрожал и ритмично сжимался, в такт брызгам, стекающим по пальцам принца. И так сладко было это единение, что Патрик-Филипп, на долю вздоха задержавшись на сияющей вершине, с долгим выдохом облегчения тоже излился — внутрь, в нежную глубину, в возлюбленного, который принял это безропотно и отнюдь не спешил освобождать из тесного кольца подрагивающих мышц, словно желая забрать себе всё до последней капли.       Принц со стоном удовлетворения свалился на любовника, распластался на нем. Анж, пытаясь отдышаться, заворочался, перевернулся на бок, но Патрик-Филипп не позволил себя сбросить, забрался на него обратно, прильнул. Они сплелись руками и ногами, не желая разъединяться даже теперь, ощущая опустошенность. Разговаривать пока не хотелось. Да вроде бы и не о чем говорить. Их тела сказали всё за них обоих. Молчание не тяготило. Вот только…       — Хочешь пить? — спросил Анж.       — Нет вроде бы, — лениво отозвался Патрик-Филипп.       — А я хочу. Вон за той бочкой я припрятал кувшин пива. Будь любезен, принеси?       — Почему я? — надул губы Патрик-Филипп. Нашел предлог для лени: — Я обязательно задену какие-нибудь грабли, устрою шум.       — Заодно фонарь зажги, спички вон там на полке, — распорядился Анж-Анри. Чтобы принц не увиливал, добавил прямо и честно: — Если я сейчас встану, из меня твое семя потечет. Если ты захочешь повторить еще раз, будет лучше, если всё останется внутри. Прости, но я забыл захватить из спальни масло, так что...       — Еще раз? — переспросил Патрик-Филипп. — Ты дашь мне еще раз тебя?..       — До утра еще много времени, — повел плечами Анж. Улыбнулся ему, вплел пальцы в растрепавшиеся волосы любовника, погладил нежно, но уверенно, аж принцу мурлыкать захотелось. — Разве ты против?       — Напротив, совсем не против! — радостно и глупо заулыбался Патрик-Филипп. Резво вскочил, нашел и фонарь, и спички, после чего полез искать кувшин в указанном месте. — Но ты не волнуйся, я принес отличное средство! Сам увидишь, тебе понравится. Я на себе испытывал — на утро никаких неприятностей!       Анж-Анри негромко фыркнул, разглядывая любовника со спины: тому пришлось присесть на корточки и почти по пояс заползти в темную дыру между ящиками и разным хламом. В раскорячку, голый, сверкая бледным задом, он выглядел совсем не по-королевски. Принц-лягушонок с острыми коленками и тощими икрами.       — Я же не думал, что ты захочешь быть снизу, — продолжал разглагольствовать Патрик-Филипп. Вылез с паутиной на волосах, но осчастливленный находкой, пиво вправду оказалось неплохим на вкус и вдобавок холодным. — Я полагал, тебя придется уговаривать и совращать, придется самому под тебя лечь для начала. Поэтому приготовился заранее.       — Заставить тебя отдаться было бы с моей стороны жестоко, — возразил Анж.       — Почему? — удивился тот.       — Во-первых, — обстоятельно объяснил Анж, — я никогда не был сверху.       — Так я стал бы твоим первым?! — в восторге воскликнул принц, но возлюбленный тут же зажал ему рот ладонью и шикнул, чтобы не забывался и не орал почем зря. Патрик-Филипп понятливо закивал, после чего получил свободу. И возможность еще раз приложиться к горлышку кувшина.       — Во-вторых, ты всё-таки сын короля, — заявил Анж-Анри с улыбкой. — У меня рука не поднялась бы обесчестить твое высочество, ведь за такое преступление прямая дорога на эшафот.       — Рука? — понимающе хрюкнул Патрик-Филипп, вернул кувшин, утер влажно блеснувшие губы тыльной стороной ладони.       Анж-Анри отпил, заткнул горлышко пробкой, отставил кувшин подальше, а сам потянулся к возлюбленному — в полумраке призывно блеснула дорожка пролившейся влаги на подбородке принца, на его шее, на груди. Крупная капелька с привкусом солода и горчинки скатилась на живот и затерялась в мягкой поросли, маня отыскать и слизнуть. Что собственно Анж и проделал, между поцелуями продолжая объяснения:       — В-третьих, ты столько помогал мне с огородом, с посадками, что с моей стороны было бы черной неблагодарностью пользоваться тобой еще и в постели.       — То есть ты решил расплатиться со мной собственным телом? — выгнул бровь Патрик-Филипп. Он уселся поудобнее, широко раскинул ноги, позволяя языку любовника порхать по горьковато-солоноватой коже, щекоча прикосновениями и дыханием, лаская и возбуждая, вновь возвращая его орудие любви в гордое положение рыцарского копья.       — Я не хотел в первую же ночь разочаровать тебя, — признался Анж. Но не произнес вслух то, что осталось в мыслях: он не хотел причинять боль своему принцу. Не мог позволить, чтобы единственная ночь, разделенная на двоих, оставила любимому неприятные воспоминания. Он хотел, чтобы под утро принц ушел от него полностью удовлетворенным. Возможно, это поможет Патрику-Филиппу быстрее к нему охладеть. Поможет им обоим быстрее насытиться друг другом и разорвать отношения прежде, чем наступит время расплаты… Тем более Анж надеялся, что принимая любовь, ему будет легче сохранить ясность ума и он сумеет удержать свою рвущуюся вовне стихийную силу, ибо понятия не имел, во что выльется умопомрачение от страсти. Цена одного его вскрика может оказаться слишком высокой, и это его пугало. Ладно бы он один — но рисковать принцем?.. Анж не понимал, как вообще решился на эту ночь. Почему не оттолкнул его вовремя. Почему просто не запер окно. Зачем встал с кровати, если мог притвориться спящим, якобы ничего не услышал, пусть назойливый ухажер пулял бы своими шишками до самого утра, на здоровье.       Но нет. Анж поддался чарам лунной ночи.       Впрочем, на самом деле жалеть ему не о чем. Если бы не пугающее предчувствие, можно было бы признаться хотя бы самому себе, что в этот момент он счастлив. По-настоящему счастлив! Анж-Анри без ума влюбился в эти сияющие в полутьме смеющиеся глаза. В эти сладкие губы с послевкусием домашнего пива. В эти руки, ласковые и сильные. В это тело, зовущее насладиться единением…       — Ну же, не стесняйся, возьми меня! — шептал принц, соблазнительно откинулся назад, выгнулся в спине, обвил любовника ногами за пояс.       — Нет, не сегодня, — хрипловато отказался Анж. — Сегодня ты ведешь, я подчиняюсь.       — Ты уверен? Не бойся, всё будет замечательно. — Тело скользило по телу, кожа терлась о кожу, высекая невидимые искры.       — Нет, — отрезал Анж.       — Говоришь так, будто я тебе противен. Ты не хочешь меня? — надул губы принц.       — Хочу, но не сегодня, — отвел глаза Анж. — Я правда… боюсь. У меня может не получиться. Лучше давай продолжим. Обещаю, в следующий раз я попробую, если ты захочешь.       — Хорошо, — расцвел улыбкой Патрик-Филипп. Прильнул с объятиями, надеясь поскорее успокоить и прогнать все глупые опасения. Зашептал: — Не стесняйся, я всё понимаю. В следующий раз мы поменяемся ролями, потому что я тоже хочу сладко нежиться в твоих объятиях и ни о чем не думать. Я всё-всё тебе расскажу и покажу, ты справишься! Дело-то нехитрое, сам видишь. И… Я тебе доверяю.       Анж-Анри погладил его по спине. И кто из них наивный дурак?..       Однако принц дурака валял, шептал на ушко забавные пошлости, но дураком вовсе не был. Разумеется, он не отказался от продолжения.       Теперь, когда первая нетерпеливая жажда была утолена, Патрик-Филипп принялся одаривать возлюбленного ласками нежными, неторопливыми, заставляя в ответ дрожать от желания всё явственнее, всё заметнее. Втайне же принц лелеял надежду, что сумеет довести упрямого любовника до забытья — и добьется его стонов, заставит кричать от наслаждения в полный голос. Такую цель поставил перед собой его высочество, а принцам крови отступаться от своих решений никак невозможно.       То ли пиво поспособствовало, прибавив любовному хмелю еще легкости. То ли масло, найденное в кармане камзола принца, помогло Анжу избавиться от неприятных ощущений, от жжения, остудив растянутые мышцы приятным холодком, помогая расслабиться и полностью отдаться удовольствию.       — Что ты делаешь? Прекрати дурачиться, возьми меня уже… — Спустя короткое время Анжа начало потряхивать крупной дрожью от переполняющего вожделения, однако возлюбленный прятал усмешку и отговаривался:       — Не так скоро, я еще не готов.       — Ты готов, тебе просто нравится пытать меня…       — Нравится, — согласился Патрик-Филипп. — Но разве это пытки? Нет, не прячь лицо. Убери ладони, пожалуйста! Я хочу видеть тебя. И слышать каждый твой стон.       — Перестань… пожалуйста… — едва слышно умолял Анж-Анри, извиваясь на ложе под его чуткими руками, под прикосновениями губ, языка, горящий в лихорадке страсти, влажный от испарины и пошлых поцелуев. — Скорее, прошу тебя…       — Да, говори! Говори со мной, не замолкай! — упрашивал принц. И сам постанывал от удовольствия, лаская податливое, отзывчивое тело любовника.       — Войди… скорее… Не мучай меня, слышишь?..       — Громче, — настаивал Патрик-Филипп, забросив длинные сильные ноги любовника себе на плечи и потираясь напряженным стволом о сладко подрагивающие ягодицы, об уютную, манящую ложбинку, скользкую от щедро вылитого масла.       — Пожалуйста!.. — почти скулил Анж, терся в ответ, не только словами, но всем распаленным телом прося о снисхождении.       — Нет, не закрывай рот, — приказал Патрик-Филипп. Дотянулся рукой до раскрасневшегося лица любовника, заставил разжать стиснутые челюсти и забрался кончиками пальцев в рот, принялся поглаживать мигом увлекшийся новой игрой язык. — И своего малыша не трогай, я тебе запрещаю. Слышишь?       — М-м… а-а… — отозвался Анж.       Глаза его закрылись в истоме, он всецело погрузился в предложенную игру: вылизывал пальцы, бесцеремонно толкающиеся в его жаркий рот, обсасывал, обжимая губами, слегка покусывал за костяшки. Вместе с тем бездумно продолжал тереться приподнятыми бедрами о живот своего придирчивого возлюбленного. Однако приказание его расслышал и понял: покорно разжал кулак, выпустил свой ствол, не стал пытаться против воли принца скорее получить разрядку. Руки Анжа вытянулись вдоль тела, пальцы впились в покрывало, принялись судорожно скрести ногтями по ветхим нитям, разрывая в дыры, сжимая материю в горсти, словно это помогало ему удержаться от падения в пропасть.       — Скажи, тебе правда нравится? — вкрадчиво допытывался Патрик-Филипп, не убирая руку от его лица, не позволяя вновь стиснуть зубы.       Он надавил — и втолкнулся в растянутое отверстие, лишь на головку, невыносимо неглубоко. Анж негромко застонал, опалив дыханием влажную от слюны руку. Принцу же этот слабый стон показался милее музыки:       — Скажи, ты хочешь ощутить меня глубже?       — Да… Пожалу… пожалуйста!.. Войди глубже… скорее… — зашептал Анж, неловко ворочая языком, не решаясь избавиться от помехи.       — Скажи это громче! — потребовал Патрик-Филипп. И сделал обманное движение, словно бы хочет выйти.       Анж, боясь потерять сладость наполненности, с негромким вскриком подался за ним — и сам насадился на всю длину. И сам не осознал, как закричал в голос. Короткий стон-вскрик. Патрик-Филипп прикрыл глаза в блаженстве. И начал размеренные, мучительно медленные движения.       — Быстрее… — в голос стонал Анж-Анри. Отшвырнув вырванные из покрывала клочья и сломанные пучки соломинок, он вцепился в собственные волосы, сжал виски, забывшись в пытке медленного скольжения. — Быстрее… черт тебя дери… быстрее!..       — Сладкий, — пробормотал Патрик-Филипп, целуя колени, икры, беспокойно лежащие на его плечах. — Никого слаще тебя не встречал.       — Быстрее! Прошу! — твердил одно Анж. — Давай же! Ну!..       — Потерпи, мой чаровник… мой колдун… мой чародей…       — Быстре… А-ах!.. — Анж всё-таки вовремя опомнился и на границе наслаждения залепил себе рот обеими ладонями.       Анж выплеснулся себе на живот. Обильно, сочно, наконец-то. Даже запрет прикасаться к себе не помешал ему кончить раньше возлюбленного.       — Ты… — выдохнул с невероятным облегчением Анж, опуская руки. — Ты чуть не убил меня! Сердце так колотится…       Патрик-Филипп, скрипнув зубами, не отпускал его ноги, продолжал настойчиво и размеренно терзать скользкое нутро.       — Ты… ты скоро? — с беспокойством спросил Анж. Он чувствовал полнейшее опустошение, кончив второй раз за ночь, и теперь сильные, глубокие толчки вызывали малоприятные ощущения. Он попросил, и в голосе прозвучали жалобные нотки: — Пожалуйста, только не долго.       Но Патрик-Филипп бессердечно медлил с собственной разрядкой. Он вытачивал тело любовника под себя с упоением и целеустремленностью. Анж ослушался и проглотил крик, который принц так жаждал услышать. Поэтому милый колдун еще раз вознесется к сверкающим высям. Безотлагательно. Как можно скорее.       — Пожалуйста, перестань! — взмолился Анж. Из груди рвалось частое дыхание, щеки залились густым румянцем. — Пожалуйста, остановись! Я… я же только что кончил, я не смогу еще раз… Чего ты от меня хочешь? Хочешь, я помогу тебе освободиться, поласкаю тебя ртом? Хочешь? Позволь мне удовлетворить тебя так! Пожалуйста, не заставляй меня!.. Мне… мне больно! Что ты делаешь?..       Анж-Анри попытался выкрутиться из его хватки, но принц оказался на удивление сильным и цепким. Анж беспомощно барахтался, с приподнятыми в воздух бедрами, с ногами, задранными вверх, зажатыми словно в тиски. Но в то же время Анж боялся взбрыкнуть слишком резко, чтобы не ударить возлюбленного по правде. Хоть тот его и пугал.       Патрик-Филипп отступать или идти на компромисс не желал. Он проникал на всю возможную глубину, старательно доставая, с силой задевая заветный бугорок внутри тела любовника, отчего тот каждый раз вздрагивал и дергался вырваться.       — Мне больно! Пожалуйста, нет!.. — жалобно скулил Анж.       Однако настойчивые толчки в какую-то заветную точку глубоко внутри, от которой по всему телу моментально рассыпались искры и крошечные бегущие молнии… эти чувствительные, столько раз повторяющиеся мягкие удары, согласные гулким ударам сердца в его собственных ушах… эта пытка заставила ствол Анжа воспрянуть снова. Яички скручивало, словно судорогами, но они были пусты, семени больше не было. Невозможно было получить скорую разрядку, просто еще раз выплеснувшись.       — Пожалуйста… Я больше не могу… не хочу…       Вместо пощады Патрик-Филипп в сотни раз усугубил мучения любовника — взялся наяривать кулаком болезненно чувствительный ствол. К головке нельзя было притрагиваться — но он ее безжалостно мял и тискал, словно хотел выжать то, чего уже не было.       У Анжа на глаза навернулись слезы:       — Нет, не надо! Я не могу!.. Боже… Нет! Прекрати!.. Я же… Ведь больше…       — Кричи для меня, — потребовал Патрик-Филипп. — Я хочу услышать, как ты кричишь!       Анж его не слышал. Он утонул в слишком острых ощущениях. В какой-то неуловимый миг болезненность превратилась в наслаждение. Прикосновения к стволу перестали казаться раздражающими — он, не сознавая, что делает, стал сам толкаться в кулак любовника, напрашиваясь на продолжение, на ласки еще более осязаемые. Анж-Анри не почувствовал, когда принц отпустил его ноги — он лишь с облегчением развел колени как мог широко, притянул к себе за плечи возлюбленного, чтобы быть еще ближе, чтобы тот смог вторгаться еще глубже. Еще резче. Быстрее, так как теперь Анж сам мог рывками насаживаться на его ствол, жадно обхватывать по всей длине, не желая выпускать, только заглатывать и забирать внутрь себя…       — Кричи, не сдерживайся, — шептал Патрик-Филипп, налегая на него всей тяжестью тела, одновременно с тем не забывая орудовать кулаком между прижатыми животами.       — Я не… могу… кри… чать… Мне… нечем… дышать… — отрывисто простонал Анж, впиваясь ногтями в его спину, царапая и оставляя синяки.       — Ты можешь, — умолял принц, еще ускоряя темп толчков. — Ты хочешь! Кричи!       — Да! — закричал Анж. — Нет!! Мне!!.. Нельзя!!!       Он содрогался под принцем, выгибался, цеплялся за него, и дрожал, и шумно дышал со стонами, кричал уже без слов. Он словно умирал, но то была вовсе не смерть. Что-то внутри него вдруг вспыхнуло…       Патрик-Филипп улыбался. Он, кажется, растратил сегодня все силы. Но он добился своего. И продолжал — пока любимый не затих под ним совершенно, оглушенный невыносимой яркостью пережитого. Только после того, как Анж замер, обмяк и только глотал пересохшим ртом воздух — только после этого Патрик-Филипп позволил себе наконец-то излиться в расслабленную мягкость глубины.       Анж тяжело дышал, обнимал своего любимого за шею, словно боялся, что тот куда-то пропадет в обступившей темноте. Глаза его оставались широко раскрытыми, взгляд устремлен куда-то в пустоту. Сейчас он ничего не видел — и продолжал видеть невыразимый свет и разноцветные вспышки, что кружились вокруг него всего несколько мгновений назад.       — Что?.. — пробормотал наконец Анж-Анри. — Как?..       — Всё хорошо, — улыбнулся Патрик-Филипп, уютно лежавший на его груди, в кольце его рук. — Я просто хотел показать тебе, как может быть еще лучше, чем просто прекрасно. Понимаешь?       — Да… — растерянно прошептал Анж. — Нет, не понимаю. Какого черта? Я думал, я умру под тобой!       — В следующий раз можешь терзать меня в отместку еще сильнее, чем я тебя, — тихо рассмеялся Патрик-Филипп. Не удержался, сладко зевнул. — Думаю, у тебя отлично получится зашвырнуть меня выше небес, к самым Райским вратам. Обещаю, я выдерну для тебя перо из крыла ангела. Только уж будь любезен, когда я буду падать обратно на грешную землю, подхвати меня в свои нежные объятия, договорились?       — Болтун, — фыркнул Анж.       — Мастер риторики! Уж такое получил воспитание, — пожал плечами Патрик-Филипп. Снова зевнул, широко, со вкусом. — Мы можем здесь переночевать?       — Да. — Анж обнял его еще крепче.       — Хорошо. Тогда я, с твоего позволения, немножко вздремну?       — Нам всё равно теперь отсюда не выйти, — сказал Анж.       — Почему? — удивился Патрик-Филипп, но не очень сильно, так как сил не осталось даже на удивление.       — Утром сам увидишь, — вздохнул Анж-Анри.       — Как скажешь, — покладисто согласился принц. Дотянулся до своего камзола, укрылся им, поджав ноги, сам оставаясь распластанным на возлюбленном. — Спокойной ночи?       — Я правда влюбился в тебя, как сопливая девчонка, — ответил Анж.       И принц, почувствовав в темноте его улыбку, сам широко заулыбался.       Так с легкой улыбкой Патрик-Филипп и нырнул в черную пустоту беспамятства.       …Очнулся принц поздним утром с головной болью. Ломил затылок, словно по нему кто-то хорошенько саданул: подкравшись сзади, с размаху, веслом или поленом, чем-то таким, нелегким и почему-то непременно деревянным.       — Анж? — позвал Патрик-Филипп, спросонья еле ворочая языком. Поморщился, потерев затылок.       Удивился, впрямь нащупав на голове изрядную шишку. Зашипел. Тупая боль вломилась в медленно просыпающееся сознание в полную силу, яркая, красочная, аж перед глазами синие и фиолетовые кольца пульсировали, расходясь во все стороны.       Почти что на ощупь, жмурясь от слабого зеленоватого света, пробивающегося в окно, принц нашел кувшин, в котором со вчерашней ночи — аллилуйя! — плескалось немного пива. Жадно выпив остатки, Патрик-Филипп приложил блаженно холодный кувшин к раскалывающемуся затылку.       — Анж? Где ты? Куда пропал? — негромко обратился принц к пространству.       Тишина не ответила.       Постель была растерзана. Покрывало (Патрик-Филипп это точно помнил) они вчера порвали не настолько сильно. Теперь же он очнулся на жалких лохмотьях. Сено почернело и сыпалось трухой, стоило коснуться или дунуть. Вот почему кроме затылка у принца ломило и всё тело — спал почти что на голом земляном полу!       Странное дело, но одна из полок была сорвана со стены, стоящие на ней горшочки и склянки разбились в дребезги, усеяв пол осколками. Садовые инструменты, вчера чинно стоявшие в углах или прислоненные к стенам, сегодня валялись кое-как, некоторые поломанные, будто на них протанцевала деревенская свадьба.       — Это не я сделал, — вслух произнес обескураженный принц.       Зрение понемногу прояснялось, на головную боль и ноющие мышцы удавалось всё меньше обращать внимание, волевым усилием отогнав, как отвлекающую помеху. Нужно было сосредоточиться и понять, что за чертовщина тут случилась. И где, черт возьми, прохлаждается его страстный любовник? Почему бросил и удрал? Почему не захватил с собой свою одежду? Голышом убежал через сад? Анж-Анри хоть и у себя дома, но всё-таки слуг бы постеснялся, родителей…       Обернувшись, Патрик-Филипп оценил то, что дверь оказалась выломана. Кто-то ворвался в их гнездышко. Щеколда отлетела от несоразмерного удара извне. Да что запор — дощатая створка рассыпалась на щепки и висела на полуоборванных петлях.       Однако во взломанном сарайчике не гулял вольный сквозняк потому, что вместо двери вход затягивала плотная поросль каких-то жутковатых плетей, стеблей, веток, усеянных колючками и шипами страшной длины и неприятной остроты (Патрик-Филипп оценил недружелюбность растений даже на глаз). Его высочество был готов поклясться, что вчера этих зарослей возле сарая не было и в помине. Он бы их точно заметил, если бы пришлось продираться через такие «кустики». Значит, это всё проросло за ночь? Вот это, что от земли до конька крыши оплело строение плотным ковром, превратив в неприступную клетку?       Клетку?..       Патрик-Филипп напряг ушибленные извилины. И в голове оформилась мысль: кое-кто решил его запереть? Здесь? Надолго ли?..       Его высочество решил первым делом одеться. Во-вторых, нужно найти топор. Наверняка в сарае есть парочка. На худой конец — пила. Ну или хотя бы тяпку можно превратить в оружие — вот, на точильный камень он уже наткнулся, больно ударившись о него мизинцем левой ноги…       — Эй, ты там?       Патрик-Филипп замер на одной ноге, поджав, как цапля, пострадавшую конечность.       — Твое высочество? Ты жив? Или убитый? За убитым не полезу. Лучше подожду, когда всё само завянет, тогда вытащу останки и похороню где-нибудь в лесочке.       Голос, звонкий, чистый, словно пение милосердных ангелов! Голос доносился снаружи, изрядно заглушенный плотной стеной растительности.       — Я здесь! Живой! Пока что! — заорал Патрик-Филипп, не важно, что от собственного крика голова отозвалась набатным гулом.       — Точно живой? — справедливо усомнилась Анжелика. — Эх, ну ладно, значит, придется тебя вытаскивать. Можешь отойти от двери подальше?       — Могу!       — И голову прикрой. Глаза береги, сейчас щепки полетят… Так, джентльмены, прошу вперед!       По ее команде началась дружная рубка «дров». Принц забился в дальний угол и накрылся камзолом с головой, да еще выставил перед собой широкие доски от сорванной полки — щитом, чтобы задерживали брызнувшие во все стороны шипы и колючки.       Заросли сопротивлялись отчаянно: выстреливали иглами, внезапно падали с крыши и норовили ухватить «лесорубов» по головам, оплести за шею, цепляли за ноги на крайний случай. Но у фермеров, прорубавших проход к сарайчику, уже был некоторый опыт в таком деле. Анжелика не напрасно их предупредила еще со вчерашнего утра, помня о полнолунии и намеченном свидании, чтобы приготовили многослойные брезентовые плащи до пят, да с капюшонами, да маски на лица с толстыми стеклами, чтобы глаза не пострадали от выстреливающих шипов. В конце концов, много лет общаясь с молодым колдуном, честно сказать, плоховато владеющим своими стихийными силами, будешь готовым ко всяким неожиданностям. Вот фермеры и не удивились ее просьбе.       — Всё, свободен! — объявила Анжелика, спустя час с небольшим войдя в сарайчик.       — А где Анж? — жалобно промямлил принц, выглядывая из-за утыканных шипами досок.       — В безопасности, не волнуйся за него, — заверила сестрица. Но судя по тону, явно что-то не договаривала.       Покинув убежище, Патрик-Филипп оценил размах «стихийного бедствия»: весь сарайчик, их любовное гнездышко, был обвит шипастыми лианами. Весь огород превратился в джунгли, причем липы и яблони подросли сравнительно немного, но те же одуванчики, клубника, свекла и прочие обитатели грядок — вымахали бессовестно, сравнявшись с деревьями. Сам особняк был покрыт густым ковром плетистых роз вперемешку с плющом. Даже окон не видно — сплошь отцветающие и без остановки распускающиеся бутоны всех оттенков алого и пунцового, на ярко-изумрудном фоне резной листвы. Аллеи и садовые дорожки потерялись среди ветвей и трубоподобных стеблей, пути приходилось прорубать, заново намечать тропинки.       Будто этого мало, оказалось, что буйство растительности распространилось и на близлежащие земли в радиусе двух миль. Ладно бы только на поля и луга — всё какая-то польза для хозяйства. (Хотя, конечно, косить траву, вымахавшую выше человеческого роста, несколько затруднительно, равно как скормить такую зелень недоумевающим коровам.) Но даже яблони в соседских садах заплодоносили раньше срока уже созревшими яблочками по пуду каждый. В некоторых усадьбах такие яблочки, принявшиеся под утро опадать, проломили крыши, повыбивали окна. К слову, сколько вообще стекол придется заменить за счет маркиза из-за влезших внутрь ветвей, трудно сосчитать.       Принц обозрел масштаб случившегося из окошка чердака, куда его любезно провела Анжелика.       — Ну, ладно, — сказал он. — Всё поправимо. Деревья можно подпилить, кусты подстричь… Это всё из-за того, что я заставил Анжа кричать? Я правильно понимаю?       — Кричать? — нахмурилась Анжелика, шагнула ближе с грозным видом. — В каком смысле?       — От удовольствия! Мы оба потеряли голову, отдавшись бурной страсти до беспамятства, — выставил вперед ладони принц, всерьез струхнув от решительного вида сестренки.       — А, в таком смысле, — чуток покраснела юная леди, отступилась.       — Так где Анж? — повторил в очередной раз Патрик-Филипп.       — В роще, должно быть, опять сидит запертый, — повела та плечами. — Как и в прошлый раз. Правда, тогда только один наш огород взбесился, а нынче… Мда. Хорошо же вы с ним… Кхм.       Она всё-таки смутилась, не высказала упрек в глаза, потупилась, зарделась.       — В роще? — переспросил принц, не понимая. Потом осмыслил вторую часть фразы: — Уже было такое? Когда? С кем?!       — Ты ж не думаешь, что ты у него первый? — хмыкнула Анжелика, старательно перебарывая естественное смущение. — Анж у нас не кисейная барышня, чтобы всю жизнь сидеть сложа ручки и покорно ждать, когда за ним соизволит приехать прекрасный принц! Конечно, он и раньше влюблялся.       Вот только раньше, то есть два года назад, если верить словам сестрицы, то ли Анж был еще не такой сильный, то ли любовь случилась послабее. В итоге брату с сестрой удалось скрыть от родителей, отчего вдруг огород в одну ночь превратился в непролазные заросли. Отчего после этой ночи Анж-Анри безвылазно провел в роще у тетушек целую неделю. Отчего Жан, сын конюха, стал шарахаться от молодого господина, а после и вовсе скоропостижно женился и удрал жить в деревню, подальше от хозяйского поместья.       — Анжа совратил какой-то сын конюха? — рассвирепевший от ревности принц шипел не хуже гадюки. Сестрице даже не по себе сделалось.       — Это еще посмотреть надо, кто кого совратил, — ради справедливости заметила Анжелика.       Да Патрик-Филипп не поверил — сверкал глазами, раздувал тонкие ноздри, готовый за своего любовника кого хочешь в клочки порвать.       

***