Сын дриады и приставучий принц

      Анж-Анри сидел в зеленом заточении, сложа руки, скучая и томясь ожиданием. Чего он ждал? Кого? Бог весть. Гадал, где же сейчас его принц. Наверное, у Патрика-Филиппа голова раскалывается — подкравшиеся тетушки так его огрели, едва не пришибли насмерть. Наверняка его высочество отлеживается в постели у себя во дворце, со смешной грелкой для льда на огромной шишке. Оскорбленный. Клянет любовника на чем свет стоит, клянется никогда больше к Анжу и близко не подходить. Жан вот удрал, увидав среди ночи подступившие зеленые тени. И Патрик-Филипп сбежит тоже. Вернее, просто перестанет приходить. Если не хуже, он же сын короля — может и казнить за оскорбление.       Анж ведь честно предупреждал: в их распоряжении есть только одна ночь.       Теперь эта ночь осталась в прошлом.       Анж тяжко вздохнул, ссутулился еще больше, подобрав ноги, уткнулся подбородком в коленки. Он не хотел так жестоко рушить их взаимную романтическую влюбленность. Так получилось. Тетушки почуяли неуправляемый выброс силы и пришли поглядеть, что происходит с их племянником. А племянник… Стыдно сказать — бился под возбужденным мужским телом в судорогах, рыдал, орал в голос. Конечно, что они могли подумать? Уж не могли представить, что это его от наслаждения так трясет и выгибает. Тем более они не хотели забывать случившегося с их сестрой. Они никогда не смогут забыть свою страшную потерю — поэтому и над племянником так трясутся.       Вот, в клетку посадили. Что называется от греха подальше.       Со стороны его темница темницей никоим образом не выглядела: домик на дереве, искусно сплетенный из живых ветвей, обильно украшенный цветочными гирляндами. Не слишком тесный — можно встать в полный рост, пройтись вокруг ствола, как по балкончику. Об удобствах тетушки нынче также позаботились, не то что в прошлый раз: имеется гамак, есть даже ночная ваза. Вытащили его из-под оглушенного любовника голышом, но сообразили-таки сходить домой, принесли одежду. Если проголодается, стоит только пожелать — и перед носом свешивалась веточка, на которой тут же вырастали сочные плоды на любой вкус и цвет. Нынче, наверное, его месяц здесь продержат, не меньше.       В прошлый раз неделю не спускали на землю, хотя Жан сразу с визгом убежал. Если Патрик-Филипп из упрямства проявит настойчивость, если посмеет хотя бы нос сунуть в рощу, Анж рискует тут состариться. Он уже устал объяснять тетушкам, что принц его отнюдь не обижал. Что у них, черт возьми, мог бы случиться роман! Что он при всём желании не повторит несчастную судьбу своей матери — просто потому что он не дриада, а человек! Просто потому, что он мужчина — и никогда ему не суждено умереть при родах. Нет, куда там. Тетушки ничего не хотели слушать. Причитали, обнимали, целовали прохладными губами с запахом росистых трав. Обливались слезами, сладкими, как кленовый сок, и умоляли навсегда остаться с ними, умоляли не погибать в расцвете лет. Что ж с ними сделаешь? Они его любят по-настоящему. А любит ли его принц — это еще вопрос…       Если бы Патрик-Филипп пришел в рощу!       Если бы он не приходил… Никогда бы не появлялся в его жизни…       Анж-Анри не знал, о чем просить Небеса. И так, и эдак выходили терзания и мучения. Если принц явится — тётки обезумеют от страха за племянника, не приведи боже приголубят королевского сына до смерти. Если же он не сделает ни одной попытки его повидать, тогда получится, что Анж обманулся, и любви между ними никогда и не…       — Анж! А-А-АНЖЖ! Анж-Анри, мать твоя дриада, тёток за корешки!! Листья все пооборву, если они с тобой что-то сотворили!!! Анж, отзовись? Или задубел тут?! Куда тебя засунули, в дупло что ль какое? Мне тут всю рощу на щепки перевести прикажете?! Так я переведу! Я сумею!!!       Анж-Анри, онемев от изумления, перегнулся через витые плетеные перильца своего домика-корзины. (Чтобы он нечаянно не выпал или намеренно не выбросился вниз, тонкие веточки шустро доплели прямо перед ним крепкую сеть.)       За невеселыми раздумьями он не заметил, как наступил вечер. Косые солнечные лучи наполнили рощу золотистым светом.       В блеске золотых бликов, в сверкающих, зеркально полированных доспехах принц явился за похищенным возлюбленным во всей красе и боевой готовности. Полное латное обмундирование дополнял закрытый шлем, украшенный страусиным плюмажем. Из-за опущенного забрала голос получался глухим, басовитым и более мужественным, чем был на самом деле.       Вот, значит, отчего Патрик-Филипп так припозднился, заставил себя ждать полдня — во дворец бегал за турнирными доспехами и фамильным мечом. В тронном зале манекен раздел, как не совестно? Правда, не учел, что в парадных латах без коня, на своих двоих передвигаться тяжеловато — всё-таки ребристое кованое железо немало весит. А коня вести на бой с тётками-колючками принц пожалел, перед рощей опять оставил. Наверное, весь взмок уже под своими железками.       Глядя на его неуверенную, покачивающуюся походку, Анж-Анри невольно захихикал. Хрюкнул в голос, заметив на коротком копье, которое принц использовал вместо посоха, чтобы опираться при ходьбе, уже знакомый шарф с бурыми пятнами. Патрик-Филипп вновь воспользовался его засохшей кровью, чтобы роща не препятствовала ему и позволила войти.       Тётушки, стушевавшись от грозных воплей и ослепленные солнечными зайчиками, играющими на стали, благоразумно сделались невидимы и неслышимы. Затаились, рассудив, что голые ветки не лучшее оружие против острого рыцарского клинка. Пусть даже сам «рыцарь» едва держится на ногах, не привыкший к военным тяготам.       — Анж! Анж-Анри, ты где?! А-а-н-н!.. А, вот ты где.       Патрик-Филипп, несмотря на грозные вопли, эхом раскатывающиеся по притихшей роще, смог каким-то чудом услыхать смешок, вырвавшийся из-под ладони, что зажимала рот, растягивающийся в глупейшей счастливой улыбке.       — И что молчишь, кукушечка моя? — запрокинув голову вверх, подняв забрало, поинтересовался Патрик-Филипп. — Я тут надрываюсь, ищу его, места себе не нахожу от волнения и любовного томления! А он — молчит, видите ли.       Анж-Анри смутился. Не мог ничего с собой поделать — не знал, то ли смеяться, то ли плакать. Поэтому нахмурил брови и спросил:       — Зачем пришел?       — Повидаться, — с лязгом пожал плечами Патрик-Филипп. — Поговорить. Поблагодарить за вчерашнюю ночь: спасибо! Хочу продолжения. Хочу вернуть тебе должок, а то несправедливо получается, не честно.       — Сомневаюсь, что продолжение возможно, — вздохнул Анж. Отодвинулся вглубь своей клетки, прислонился спиной к стволу.       Согласно его померкшему настроению дерево, держащее его темницу, пустилось в рост: мощные корни уперлись в землю, взрывая комья, ствол заскрипел от натуги, ветки дернулись от плавного поднятия — и клетка вознеслась вверх. Без того немалое расстояние до земли увеличилось теперь почти вдвое.       — Что ж, на то сюда и прорвался, чтобы твои сомнения развеять, — решительно произнес Патрик-Филипп.       И принц стал деловито разоблачаться. Меч и копье прислонил к ближайшему дереву. Шлем снял, аккуратно положил на траву. Избавился от доспехов: снял латные перчатки, щитки-наручи, расстегнул пояс с ножнами, расстегнул все ремешки, крепящие кирасу. Избавился и от нижней части доспех. Даже сапоги скинул. «Рыцарское исподнее» — стеганную на войлоке куртку с кольчужными «заплатками» в подмышках тоже снял. Остался в одних штанах до колена, в чулках, и даже тонкую широкую рубашку расстегнул почти до пояса — потому что вправду под железом взмок, грудь блестела в лучах заходящего солнца бисеринками пота. Кудри прилипли ко лбу, к вискам — словно только что вынырнул из омута. Хотя с таким сосредоточенным видом в прорубь наоборот прыгают, очертя голову.       — Ты что собираешься делать? — встревожился Анж-Анри.       — Не волнуйся, я до тебя доберусь, — пообещал Патрик-Филипп.       Он немножко попрыгал на месте, разгоняя по телу кровь, размял затекшую в доспехах шею — и направился к дереву, что соседствовало с «темницей» Анжа, соприкасаясь кронами.       И принц полез на дерево. Подпрыгнул, ухватился за нижнюю толстую ветвь, подтянулся, залез, перебрался на развилку, дотянулся до следующей ветви… потом до другой… затем еще выше…       У Анжа сердце в груди ёкнуло. Он следил за рискованными передвижениями любимого с затаенным ужасом — и не мог отвести глаз.       Тётушки тоже всполошились: наслали на наглеца шустрые лианы. Однако принц оказался не совсем уж безоружным — первую поросль, осмелившуюся схватить его за ноги и дернуть вниз, он больно пнул, поймал, подтащил повыше и узлом завязал на суку дерева, чтобы неповадно было. Другой побег, что норовил связать его по рукам, Патрик-Филипп без сожаления укусил, заставив болезненно отпрянуть.       Уверенно продвигаясь вверх, пыхтя от непривычки, принц не терял времени даром и заодно попытался объясниться:       — Что мне твои тётушки? Подумаешь, дриады! Хозяйничают в своем лесу — вот пускай тут свои порядки и устраивают. А я сын короля, меня нельзя по затылку дубьем колотить! Я наследник трона, единственный, пока что.       — Они не со зла, — замолвил слово за родственниц Анж-Анри. — Они просто испугались.       — Я знаю, мне Анжелика рассказала. Жалко, нельзя тебя забрать и увезти куда подальше, чтобы родня не мешалась.       — Мне нельзя уезжать далеко от рощи, — со вздохом кивнул Анж. — Отец посылал меня учиться, но мне стало очень плохо…       — И это знаю, — прервал его Патрик-Филипп. Он уже добрался до самых тонких веточек, словно загнанная собаками белка, балансируя, раскачиваясь, прикидывая, как бы ловчее перепрыгнуть с дерева на дерево. — Я знаю, что мы сделаем. Я подсчитал расстояние напрямую. От вашего поместья до южной опушки рощи получается столько же, сколько от северной опушки до южного крыла дворца. Ты видел южное крыло? Наверняка не видел.       Патрик-Филипп чуть не оборвался с хлипких веточек, но упрямо уцепился и, болтая в воздухе ногами, перехватывая руками, перебрался на дерево, держащее «клетку». Теперь ему предстояло спуститься немного вниз — и он окажется на ажурной крыше.       — Так вот, южное крыло дворца украшает старинная башня. Она, конечно, требует ремонта, но я давно клянчу у казначея деньги, чтобы обустроить башню для себя. Так что теперь я вредную морду просто прижму в темном уголке и выжму… Но это не важно. Сейчас, погоди.       Патрик-Филипп спрыгнул на упругое переплетение крыши «темницы». Он с невозмутимым видом поправил воротник рубашки, отряхнул кружевные манжеты от шелухи древесной коры, вытащил из волос клочок паутины, листочек и хрупкую сухую веточку. После чего опустился на четвереньки, опершись ладонями о зеленую сеть, и заглянул вниз, в клетку. Анж-Анри, подойдя, тоже задрал голову и не сводил с него глаз. Их взгляды встретились, и принц счастливо и мягко улыбнулся:       — Люблю тебя. — И тут же перешел к делу: — Ты знаешь, что у нас при дворе есть должность главного чародея королевства?       — Ты хочешь, чтобы я… — запнулся Анж-Анри.       — Дослушай сперва, пожалуйста!       Патрик-Филипп продолжил говорить — и одновременно взялся исследовать крепость плетения крыши: попытался порвать ветки, попробовал зубами на прочность, сплюнул. Стал искать концы побегов — и начал планомерно плетение расплетать.       — Должность я тебе не предлагаю, ибо она покамест занята. Чародей у нас старый, дряхлый, однако в ближайшем времени помирать не собирается, и слава богу. Колдовских сил у него, говорят, и в молодости было не шибко много, да с возрастом последние растерял, так что на практике он бесполезный. Зато, несмотря на почтенные годы, он до сих пор в здравом уме и много чего знает интересного! Я к нему сходил посоветоваться на твой счет. И знаешь что?       — Что? — отозвался Анж-Анри, и сердце снова ёкнуло, но теперь не от страха, а в робком предчувствии чего-то хорошего.       — Он готов взять тебя учеником и преемником, — не без гордости сообщил Патрик-Филипп.       Плетение поддалось, он проделал достаточную дыру в крыше, в которую и протиснулся — сам спрыгнул в «темницу», вместо того чтобы вытащить возлюбленного на волю.       Оказавшись в клетке вдвоем, они не спешили кидаться в объятия друг друга. Патрик-Филипп придирчиво оглядел его, замершего в нерешительности, со всех сторон — и увиденным остался вполне доволен: любимый цел и невредим. Значит, можно спокойно продолжать разговор.       — Старик предположил, что ты сможешь научиться более продуктивно управлять своим даром. Под его руководством, конечно. Дриады не смогли тебя обучить толком, потому что они не понимают сущность людей — а ты человек. Ты обуздаешь стихию. Нам не нужно будет бояться таких вот… взрывов растительности. Ты, кстати, вообще видел, во что нынче превратил соседские сады?       — Нет, не видел, — виновато отозвался Анж-Анри.       — Жуткое зрелище! — отмахнулся нарочито небрежно принц. Продолжил: — Так вот! Я предлагаю тебе перебраться в мою башню. Не сейчас, разумеется, но через пару недель, когда сделаем ремонт и там можно будет нормально жить.       — Я не… — промямлил Анж, но принц властным взмахом руки попросил его помолчать пока.       — Расстояние до рощи, как я уже говорил, тебе подходит. Зато на верхнем этаже мы сможем обустроить спальню. Чародей сказал, что удаленность от земной поверхности ослабит стихийное проявление твоего дара. Таким образом, ты перестанешь беспокоиться о пустяках и сможешь наконец-то отдаваться мне, не напрягаясь и не создавая всякие непредвиденные последствия.       Анж только усмехнулся на его непоколебимую уверенность.       — В общем, ты будешь учиться у лучшего колдуна в королевстве, — подытожил принц, для наглядности загибая пальцы на руке. — Будешь спать каждую ночь в моих объятиях. Если захочешь, конечно, — быстро добавил он, кинув настороженный быстрый взгляд. — При этом сможешь хоть каждый день ездить в рощу или проведывать родителей. Поездки верхом займут совсем немного времени. Ты, кстати, умеешь ездить верхом?       — Ты всё предусмотрел, — вздохнул Анж-Анри, с тоскою отводя глаза.       — Угу, — расцвел улыбкой принц. — Почти всё. Я ведь еще не знаю, согласишься ли ты. Но не торопись! Я не требую от тебя немедленного ответа. Думай, сколько хочешь. Пока будет длиться ремонт в башне, я тебя успею приручить.       — Даже так? — улыбнулся Анж.       — Дай руку, пожалуйста! — попросил Патрик-Филипп.       Принц опустился перед возлюбленным на одно колено и вытащил из-за пазухи приготовленный подарок: тонкий золотой браслет-змейку с дорожкой сверкающих изумрудов. А в другой руке протянул вдобавок к браслету — флакон с маслом. Анж покраснел и фыркнул смешком в кулак: масло было то самое, для особо деликатного смазывания.       — Это тебе чародей велел передать, — пояснил Патрик-Филипп, надев на протянутую (не без колебаний) руку браслет. — Не подумай, это не обручальный подарок, это исключительно ради блага королевства. Якобы эльфийское украшение. Будто бы поможет тебе более осознано управлять даром. Неосознанные же выбросы силы браслет впитает в себя, чтобы отдать тебе позже, для благих целей. Так старикашка сказал.       — А вот это… — Принц вложил в ладонь возлюбленного флакон, теплый после своих горячих рук. Патрик-Филипп поднял на Анжа умоляющие глаза: — Это — для меня. Возьми меня, пожалуйста?       — Что, прямо здесь? — уточнил Анж, беря флакон.       — Угу, — кивнул принц, не сводя с него глаз. Пояснил, мило краснея: — Надо же как-то убедить твоих тетушек, что я не чудовище и не собираюсь тебя мучить каждую ночь до скончания наших дней. Нет, я, конечно, собираюсь тебя мучить. Но не в том смысле, как они воображают. Только по взаимному согласию, я имею в виду. Только ради обоюдного удовольствия. Честно. Обещаю. Ты мне веришь?       Анж-Анри повел плечами. Промолчал. Задумчиво потер непривычный на руке браслет. Он не ощущал в себе каких-то особенных изменений от обещанной эльфийской магии… Разве только дышать стало как-то легче. И где-то глубоко в груди что-то расцвело, светлое и согревающее, придав спокойствия и уверенности.       — А что я буду делать, когда ты увлечешься очередным пажом? Или фрейлиной? — спросил Анж, пряча улыбку.       Патрик-Филипп не поднялся с пола, напротив, уселся на пятки, положил ладони на колени. Сделал вид, будто всерьез задумался о подобном развитии событий:       — Ну… Предположим, если я спустя некоторое количество лет сойду с ума и решу совратить пажа, поддавшись очарованию мимолетной юности и быстропроходящей свежести, то, смею предположить, к тому времени ты успеешь выучиться и станешь сильнейшим колдуном в королевстве, а возможно и на всём континенте. В таком случае я просто побоюсь тебе изменять с кем бы то ни было, опасаясь справедливой кары. Наверное так.       Он поднял глаза на Анжа. Оба улыбались, как два дурака.       Принц стал раздеваться. Стащил через голову рубашку, взялся за пояс штанов.       — Всё-таки прямо здесь? — густо покраснел Анж.       — Я никуда не смогу дойти, — жалобно пояснил Патрик-Филипп. — Знаешь, как было непросто запихать себя в эти дурацкие доспехи, хорошенько перед тем приготовившись, чтобы как следует отдать тебе долг?       — Ты сумасшедший? — фыркнул Анж.       — Надо быть во всеоружии, — пожал плечами принц, продолжил раздеваться. — Я же не мог знать наверняка, что мне предстоит: биться с деревьями, защищаться от колючек или… или демонстрировать доказательства искренней и пылкой любви.       Он спустил штаны, избавился от чулок, всё аккуратно повесил на ближайшую подходящую ветку. При этом повернулся задом к возлюбленному, как будто случайно показывая между двух округлых половинок…       — Что это? — изумленно спросил Анж. Шагнул ближе, невольно потянулся потрогать.       Но принц в соблазнительном полуобороте несильно хлопнул его по руке:       — Королевский желудь, что же еще? — пояснил он ворчливо.       — Тебе не больно? Как ты с этой штуковиной на дерево-то забрался? — обеспокоился Анж.       — Ты же видел, как: очень осторожно! — расплылся в улыбке Патрик-Филипп, счастливый от его заботы. — Это чистое золото, в шапочку вправлены семь бериллов и алмаз. Я лично рисовал эскиз для ювелира, вдохновленный нашей с тобой встречей на балу. Тогда ты крайне неохотно позволил измерить себя, поэтому я очень доволен, что не ошибся в размере. Только не вынимай, пока ты сам не готов, а то масло зря вытечет.       — Блестит знатно, — оценил Анж. — Еще этот хвостик… Так мило торчит. Он не порвал тебе штаны?       — Нет, он же не длинный и, видишь, загнут, чтобы вынимать было удобно, — объяснил Патрик-Филипп, крутанулся юлой, пытаясь разглядеть собственную попу со сверкающей затычкой-растяжкой. — Но верхом ездить с такой штукой, понятное дело, надо крайне осторожно — не садясь в седло, а стоя в стременах. Это же не шарики, там другое дело, там наоборот…       — Еще и шарики? — растерялся Анж.       — Я тебе потом покажу, — пообещал его высочество.       За шею притянув возлюбленного к себе, принц шепнул на ушко:       — Зато когда ты войдешь в меня, я буду орать во всю глотку, чтобы показать твоим тетушкам, как мне больно. Но на самом деле мне не будет больно ни капельки — из-за того, что я очень предусмотрительный! Ты можешь брать меня так, как тебе хочется — в любой позе! Хочешь, даже стоя? — и он с воодушевлением схватился за пояс на штанах любовника.       — Подожди, — мягко отвел его руки от себя Анж. — Дай мне тоже подготовиться!       Принц послушно отступил на шаг. Зябко поежился от проникающего в клетку ветерка, но сделал вид, что готов ждать сколько угодно долго.       Анж его зря мучить не хотел — и так намучался, по доброй воле! Поэтому молодой чародей скорее взялся за дело, с приятным удивлением ощущая, как браслет на руке впрямь помогает легче управляться с подаренной природой силой. В считанные минуты он сплел плотный полог из ветвей покорного дерева, переставшего быть для него лишь клеткой. Украсил полог густой листвой, за которую не проникали даже солнечные лучи и шум окружающего леса. Пол «темницы» превратился в мягчайшее ложе из мелких, нежных соцветий, собранных в толстый ковер, источающий ненавязчивый аромат. Влажные тычинки оставляли на коже ощущение свежести и чистоты, крошечные лепестки от резких движений взлетали в воздух, словно снежинки.       Чтобы осветить это уютное гнездышко, свитое только для двоих, Анж вызвал светлячков — и рассадил их на листве полога в определенном узоре:       — «Хочу услышать твои крики», — прочитал принц, заворожено следящий за происходящим чародейством.       — Будешь кричать для меня? — прошептал Анж-Анри, опускаясь на ложе рядом с любимым, тоже успев раздеться.       — До хрипоты, пока не сорву голос, — пообещал Патрик-Филипп.       — Только не притворяйся, — предупредил Анж-Анри. — Тётушки оценили твою самоотверженность. Застеснялись и ушли на другой край рощи, чтобы ничего не слышать.       — Тогда я буду стонать очень-очень тихо, — решил принц. — Только для одного тебя!       Он позволил уложить себя на спину — и приглашающее подтянул ноги почти к самому подбородку.       — Ты правда готов? — уточнил Патрик-Филипп, когда возлюбленный взял «королевский желудь» за золотой хвостик и медленно потянул. — Может быть, мне стоит приласкать тебя я-бу-бом!.. Бу?..       Анж-Анри просто заткнул ему рот ладонью, ибо упрашивать его высочество помолчать было бы слишком долго.       Анж коварно не вынул «желудь» до конца. Дырочка сочилась маслом, была скользкая и растянутая, горячая, подрагивала зазывно, соблазнительно. И ствол Анжа подрагивал в ответ, мечтая окунуться в сладкую глубину — впервые в жизни испытать то удовольствие, что дважды за свою жизнь дарил другим мужчинам: первому любовнику, научившему целоваться и рыдать от предательства. И второму — теперь единственному. Его высочеству. Его возлюбленному зазнайке-приставале, упрямому принцу, который не побоялся прийти в заповедную рощу, чтобы освободить его — от оков, которые Анж сам на себя принял…       Анж потянул «желудь» на себя, а затем медленно втолкнул обратно. Патрик-Филипп застонал, запрокинув голову и прикрыв глаза. Расставил коленки пошире, сам себя придерживая за ноги, чтобы возлюбленному было удобнее с ним играть, как его душе заблагорассудится.       Анж повторил пытку медлительностью — потянул и задвинул. Потом еще раз, наружу и обратно. Потом только наружу — с громким влажным «хлюп», заставившим зардеться их обоих.       Патрик-Филипп немножко поёрзал на цветочном ложе, заставив подняться в воздух легкие лепестки. Но более ничем своего нетерпения не выказал. Разве только облизнул пересохшие от тяжелого дыхания губы.       Полюбовавшись на «королевский желудь», на гладкий удлиненный «плод для любовных утех», мерцающий полированным золотом, играющий «шапочкой» из драгоценных каменьев, Анж с задумчивой улыбкой тронул губами горячий металл, сохранивший тепло глубины желанного тела. Патрик-Филипп, украдкой наблюдавший за ним сквозь ресницы, широко распахнул глаза в удивлении.       Затем принц едва не задохнулся, просто забыв дышать: Анж нагнулся к нему, открытому и готовому его принять — и легко поцеловал в поджимающиеся яички. И скользнув губами ниже — нырнул языком в нежное отверстие, проникая глубоко, щекотно двигаясь внутри.       — Ха-а?.. — выдохнул принц. — А-а!.. О-О-оо-о…       Анж оторвался и сплюнул в сторону, заметил с осуждением:       — Это не то масло, что ты использовал на мне. От того язык сразу немел. А это без обезболивания, да? Ты просил быть с тобой несдержанным и при этом собирался орать подо мной от настоящей боли?       — Я? — выдохнул плохо уже соображающий принц. — Не… Я не… Ох… Давай потом поговорим, а? Ну, пожа-алу-у-уйста-а…       Он так жалобно скулил. И так призывно терся ягодицами о колено любовника (принц с удовольствием потерся бы о кое-что другое, но Анж, смакуя его на вкус, некстати отодвинулся) — так что Анж-Анри смилостивился.       Он накрыл собой принца:       — Обними меня!       И подставил губы:       — Поцелуй меня!       Патрик-Филипп с радостью исполнил оба приказа. И теперь тереться ему стало гораздо удобнее — повиснув на своем чародее, обхватив руками за шею и плечи, ногами обвив за пояс. Грудью о грудь, животом о живот… стволом о ствол… Принц так сильно ёрзал под любовником, что сам же умудрился насадиться на головку. Насадился — и с радостным-изумленным «Ой!» — обжал ее, словно боялся, что отберут.       Дальше Анжу пришлось проталкиваться самостоятельно, направляя свой ствол рукой. Но что это было за удовольствие! Патрик-Филипп принимал его, жмурясь и облизывая губы, постанывая и согласно прогибаясь в пояснице, оглаживая его лопатки горячими ладонями, чуть-чуть царапая кожу, лишь дразня, не оставляя отметин.       — Двигайся! — зашептал Патрик-Филипп, полностью приняв в себя ствол любовника. — Давай, смелее!       — Ну уж нет! — усмехнулся Анж. — Ты был со мной нежен, теперь я буду аккуратнее во сто крат!       — А?! Это слишком медленно! — захныкал принц.       Анж подкрепил свои слова действием — медленно-медленно провёл первый толчок. Медленно-медленно-медленно вторгся еще раз. Медленно-медленно…       Рассвирепев, Патрик-Филипп обхватил его крепко, до хруста в костях, повалил на бок, затем перевернул на спину — и уселся сверху. С довольным видом победителя сам принялся скакать верхом, высекая искры из глаз Анжа.       Пришел черед возмущаться Анжу-Анри:       — Сегодня я вообще-то веду, а ты ведомый! — напомнил он. И вернул свои полномочия, опрокинув принца обратно на ложе, подняв в воздух облако лепестков.       — Тьфу, — отплюнулся Патрик-Филипп, так как лепестки легко залетали в рот и липли на язык.       Анж, сосредоточенно пыхтя, продолжил в медленном темпе: плавно-плавно вошел, тягуче плавно вышел, но не до конца. Затем снова плавно-нежно-медленно…       Взвыв, Патрик-Филипп взвился — и в мгновение ока подмял под себя любовника, не выпуская при этом желанную его часть из себя.       Но едва принц начал ожесточенную «скачку» — Анж извернулся. И они опять покатились по ложу…       Так и катались, пихались и кувыркались, резко сменяя ритмы проникновения с бешеных на томительно-медлительные и обратно — пока вдруг, неожиданно для обоих, не выплеснулись.       Липкие, оба замерли в недоумении. Всё произошло так быстро, что ни тот, ни другой не успели насладиться удовольствием.       — Я не распробовал, — сказал Патрик-Филипп, чинно укладываясь на спину. — Давай заново! Теперь можешь любить меня медленно, как тебе нравится.       Однако оказалось, что Анжу-Анри нравится любить своего принца по-разному: сначала медленно, потом жарко, затем пылко, когда утомились — разморено-лениво. А отдохнув — с новой страстью, до удовлетворенного вопля на два голоса, от которого с крон деревьев в потемневшее ночное небо сорвались разбуженные лесные птицы.       Дриады в ту ночь не спали — ушли на чай в поместье, посекретничать с любимой племянницей, которой тоже было что рассказать милым тётушкам.       

***