Отказ

Пустой рукав рубашки, не отягощенный содержимым, колышется при ходьбе. Преподаватель идет в мою сторону. Среди десятков разложенных на полу квадратиков теоретических икон один квадратик выбивается из общей гаммы и стилистики. Поэтому однорукий преподаватель, перешагивая через чьи-то учебные попытки, направляется именно ко мне. Он останавливается рядом, так близко, что я слышу его сиплое дыхание. Мы вместе смотрим себе под ноги. На грязном полу лежит картонка, замазанная масляной краской. Святой лик на ней не похож на брошенные рядом. Медленно за спиной преподавателя возникают головы любопытных студентов. Толпа начинает густеть. И все они смотрят именно на мою работу. На работу, которая расплывается у меня перед глазами цветными сгустками. - Что с тобой случилось? – спрашивает преподаватель, переставая хрипловато натужно дышать. У меня под ногами икона. У святого на ней синее лицо и поднесенные к нему зеленые руки с растопыренными корявыми пальцами. Ни цвета, ни стилистика изображения не вписываются в каноны. - Я не знаю, - тихо отвечаю я. Синий с зеленым такие яркие, что больно смотреть. Я не знаю, почему вдруг сделал это. У святого на одном из пальцев нарисована болячка. Маленькое такое пятнышко, чуть темнее цвета кожи. Этот элемент делает мою картину совершенно непристойной. Фактически – богохульной. - Ты понимаешь, что за такие штуки можно и отчисление схлопотать? – спрашивает вдруг громко кто-то стоящий рядом. Милош притаскивает в мою комнату в общежитии толстенный том, пронумерованный цифрой один. Он, словно гирю, сбрасывает его мне на кровать. Матрас стонет от натуги и прогибается. - Что это? – спрашиваю я. - Список карающихся действий, том первый, - отвечает Милош и улыбается. Улыбка = ровно протест. Улыбка = плевок в лицо Богу. Руки Милоша с каждой нашей встречей выглядят все хуже и хуже. Гноящиеся коросты и кровоточащие трещины = ответный плевок в лицо Милошу от Бога. Мне кажется, что однажды он появится передо мной лишь с половиной положенных ему пальцев. - Первый из пяти, - сообщает Милош, открывая книгу. Каждый, кто оказался по какой-то причине на второй ступени пути разрушения, может поинтересоваться, что, помимо того, что он совершил, запрещает догма. Мы начинаем наше изучение грехов с самого начала. То есть, с буквы «А». - Агрессия, - зачитывает Милош, держа жуткий палец на нужной строке. Я отвлекаюсь, глядя на него, гадая, все еще в состоянии ли этот сумасшедший заниматься тем, за что его руки сгноили? - Хочешь, я тебе врежу, и узнаем, чем карается агрессия? - звучит у меня над ухом предложение. - Нет, - говорю, чувствуя, как начинает ныть голова, словно ее положили под пресс. - Алчность, - читает Милош дальше, - ну, это не интересно. - А где абстрактный экспрессионизм? - В отделе про искусство, наверное. - Тут и такое есть? - Да, сразу же после алфавитного перечисления. Милош уходит, когда мы доходим до буквы «К». Последнее слово, которое он читает – «клятва». Догма запрещает клятвы. Любые, кроме одной единственной: клятвы в верности Богу. А я, оставшись один в сумерках сгущающегося вечера, заполнивших комнату, так и не узнав запретов, касающихся искусства, принимаюсь непосредственно за проверку на практике. Я делаю то, чего никогда себе не позволял. Делаю так, словно мне уже нечего терять. Словно на мне уже поставлен крест. Так, словно я не на второй ступени, а на третьей, и Бог уже отказался от меня. Я рисую Милоша. Не отдавая себе в этом отчета, как безумный. Я не мысль. Я – действие. Размазывая пальцами краску, пачкая одежду, лицо и пол, согнувшись над картоном в три погибели, не замечая боли в спине, я изображаю то, чего не могу понять. Изображаю свои чувства, свои ощущения, вспоминая умирающего человека, сидевшего совсем недавно здесь, совсем рядом. Нечто, рвущееся наружу, не помещается на одном холсте и переходит на второй, а потом на третий. Я забываю о времени. Забываю о правилах. О догме и о Боге. Забываю обо всем, кроме Милоша. И это ощущение оказывается шире того, что я знал раньше, сильнее любого Бога, правильнее и священнее. Оно поглощает страх, поглощает знания и поглощает разум. Я сталкиваюсь с чем-то, что оказывается в сотни раз мощнее известного мне Создателя. Сознание возвращается постепенно, вместе с отвратительными ощущениями тошноты и озноба. Вместе с тусклой полосой света, загорающейся в окне. Первое, что я слышу, когда просыпаюсь – голос Милоша в телефонной трубке. - Ты не придешь сегодня? – спрашивает он, имея в виду учебу. - Нет, меня отстранили на две недели, - говорю я. Белый потолок покачивается перед глазами. Вся моя комната белая. Как и остальные комнаты общежития. Как и все здание. Я лежу поперек узкой кровати, завернутый в скомканное одеяло на пятнадцатом этаже, в секции B, в комнате под номером 325. Босые ноги раскачиваются и задевают неприятно холодный пол. Чуть ниже потолка под взгляд попадается весьма волнующая картина. - Меня тоже отстранили, но я все равно хожу, - тем временем говорит трубка голосом Милоша. - Я не пойду. Мне плохо. Белый пододеяльник покрыт цветными отпечатками моих пальцев. Ниже его вздыбленных складок глядеть я боюсь. - О! – победоносно восклицает Милош на другом конце провода, - что ты сделал? - Я рисовал, - признаюсь, закрывая глаза. Комната исчезает и остается только проклятый Милош, смеющийся в трубку, спрашивающий, покажу ли я свои рисунки. Милош и бешенный стук пульса в ушах. - Нет, - выходит слишком резко и нервно. - Я скоро приду, - просто говорит он и вешает трубку. Милош вламывается в мою комнату как в свою собственную. Наверное, беспардонность берется от осознания, что расшаркиваться, когда стоишь на пороге смерти, попросту, некогда. Он долго молчит, разглядывая разбросанные в беспорядке цветные прямоугольники, на которых мои ощущения от него самого, а я мучаюсь в углу от нахлынувшей головной боли. Затем снимает ботинки и, делая шаг, вляпывается босой ногой в кляксу краски. Он сгибается дугой над пачкающей стену картиной, почти утыкаясь в нее носом, и неожиданно спрашивает: - Я тебе все-таки нравлюсь? Это трудно не заметить. Трудно не понять. От равнодушия зубы не вываливаются. Тем не менее, у меня волосы на голове встают дыбом от ужаса. Вот сейчас меня отчитают за всю эту дрянь. И это будет гораздо страшнее кары Господней. Милош опускается на корточки и тянется к сырому холсту. На его изуродованных пальцах остаются зеленые отпечатки. - Эй, - зовет он, не оборачиваясь. Я делаю шаг вперед, решительно собравшись покаяться и извиниться за то, что я не в силах изменить. Я никогда еще в своей жизни не чувствовал себя таким жалким и мерзким. Измазанный краской моральный урод. Милош оборачивается и тянет меня за штанину вниз. - Я тебе нравлюсь? – снова спрашивает он, глядя мне в глаза. Меня хватает лишь на то чтобы рассеянно кивнуть, потому что Милош вдруг улыбается. Милошу весело. - Ебал я этого Господа, - говорит он, протягивая ко мне испачканные руки. На букву «Г» в справочнике грехов значится «гомосексуализм». На другие буквы и в других разделах можно найти «сексуальные контакты любого рода до вступления в брак». Все карается. Все запрещено. И все это восхитительно и замечательно. У меня стучат зубы от озноба, и я чувствую, как медленно разрушается мое тело под натиском Милоша. Каждое действие означает новый уровень развития болезней в нас двоих. У Милоша на лице остаются синие разводы. Я скольжу пальцем вниз от брови до угла подбородка, и это кажется чем-то невозможным. Кажется, что такого быть не может. Это уже слишком лично. Я не решаюсь его поцеловать. Я не знаю, как это делать. Холодные липкие от краски и шершавые от болячек руки ползут по моей температурной коже под покровом майки. - Я не хочу умирать девственником, - сообщает мне Милош, наклоняясь ближе и доверительно заглядывая в глаза. В это мгновение я понимаю, что готов сделать для него что угодно. Все, о чем он меня попросит, хоть сдохнуть прямо сейчас. А страх, сомнения, нерешительность и незнание – все это такая чушь, все это не имеет вообще никакого значения. Я целую синего Милоша. Милоша, у которого синее лицо и зеленые руки. Милоша, который, так же как и я, почти ничего не умеет и порывисто вцепляется мне в спину, когда я проскальзываю ладонью под расстегнутую молнию его штанов Смеяться, когда эмоции зашкаливают – это нормально. Плакать, когда тебе больно – тоже в порядке вещей. Делать эти вещи одновременно – значит сознательно быть на второй ступени пути разрушения. Где-то в справочнике на букву «М» должен быть «мазохизм». Где-то в справочнике рядом с «гомосексуализмом» стоило бы упомянуть это слово. Пока гомосексуализм карается Богом, мазохизм является его неотъемлемой частью. Милош шипит мне в плечо. Я чувствую, как из носа капает вязкая и густая кровь, размазываясь засыхающими разводами по голой вздыбленной, не принадлежащей мне ключице. Я знаю, что это кровь, потому что она попадает в рот. Милош тоже знает, что это кровь. Она попадает и ему в рот. Он говорит: - Блядь… Это значит, что одновременно слишком хорошо и слишком плохо. Я ощущаю себя приблизительно так же, отлавливая куски собственного сознания где-то между температурным бредом, движущейся рукой Милоша и им самим, покрытым цветными пятнами краски, бросающимися в глаза. Когда «слишком хорошо» заканчивается, остается только «слишком плохо», набрасывающееся на нас, слепленных в один комок на полу, с двойной силой. Мы все еще принадлежим Богу. И Бог карает.