Отказ

- Самцы сумчатых мышей мучительно умирают сразу после спаривания, - шепотом произносит Милош мне на ухо. Его голос вибрирует, мелко дребезжит, как и весь он. Хотя, определить, его это дрожь, вызванная болезнью, или моя практически невозможно, когда лежишь так близко. - Самка богомола съедает самца во время процесса. Откусывает ему голову. С пауками тоже случается похожая фигня. Когда температура тела поднимается слишком высоко, мозг начинает сдавать. Реальность вокруг уродуется. Восприятие выворачивает наизнанку. Звуки ощущаются сухим треском на коже, а собственное тело меняет физические свойства. - Все умирают, когда потрахаются, - шипит как испорченный радиоприемник голос Милоша. - Заткнись, - прошу я из последних сил. Потому что я не настолько крутой, чтобы делать вид, что даже сейчас все нормально. Я не могу, как Милош показывать Господу, как мне на все поебать. Кажется, что эта лютая ненависть делает его сильнее. Даже, когда его тело сложат на стол перед печью, чтобы сжечь, он, уже мертвый, я уверен, все равно всем своим мертвым видом будет показывать Богу, что клал на него, черт возьми. - Милош, - зову я. Собственный голос пляшет перед глазами красной змеей. Остатки разума тают, как льдинки в горячем чае. - Милош, мы ведь переспали не потому что ты Его настолько ненавидишь? – спрашиваю я. Воздух в легких кажется обжигающе горячим и душным. Еще немного и начну задыхаться. - Идиот что ли? Я… Ответ Милоша тонет под шквалом температурных галлюцинаций, как под грудой кирпичей. Я так и не узнаю, что он мне ответил. В последний момент ниточка, соединяющая меня с сознанием, обрывается. А когда я снова прихожу в себя, Милоша рядом больше нет. Догма считает смерть высшей мерой наказания. Догма не знает, что жизнь может быть хуже смерти. Догма ничего не знает о настоящих наказаниях. Если ваш знакомый заканчивает свою жизнь на второй ступени пути разрушения в хосписе, вы не имеете права увидеть его, или говорить с ним по телефону. Вы имеете право знать о нем лишь две вещи, с того момента, как он окажется за стенами хосписа: знать, что он там, и знать, что он умер. - Справочная, - произносит нейтральный голос в телефонной трубке. - Номер три, три, пять, девять, Милош, один восемь, B, B, C, два, пять, - говорю. Трубка скользит в сжимающей ее, вспотевшей от страха ладони. - Минуту. Минута кажется бесконечной. Километры времени наматываются и наматываются, прежде чем я слышу самое жуткое. То, что я знал, и то, что до последнего не хотел услышать: - В хосписе. Оператор говорит это так спокойно, словно речь не идет о человеке, который обречен на смерть. Говорит так, словно сообщает местоположение чьего-либо забытого багажа. Словно это не Милош скоро сдохнет, как треклятый богомол или сумчатая мышь. - Спасибо, - говорю я оператору, желая ему медленной и ужасной смерти. Чужое равнодушие, никогда раньше мной не замечаемое, бросается в глаза и вызывает кружащую голову ярость. Я все еще жив. Я жив. И Милош жив. Но это очень скоро изменится. Беспокойно мечущийся по комнате взгляд вдруг цепляется за стопку сложенных вместе ученических работ. С лежащей сверху на меня смотрит Бог. Бог, которого нарисовал я сам. Бог, которого я рисовал много раз. Так много, что не сосчитать. Этими вот руками я как последний кретин рисовал и рисовал эту отвратительную мерзкую гадину! - Это ты должен сдохнуть, мразь поганая, - шиплю я сквозь зубы, глядя в Его нарисованные глаза. Третья ступень на пути разрушения – Отказ. - Я отказываюсь, - говорю я, чиркая спичкой. Трава под ногами сухая и ломкая, как покрашенные много раз подряд волосы. Если она загорится, если все поле загорится, если загорится вместе с ним чертов лес – я буду только рад. - Это не Ты от меня отказываешь, - говорю, бросая оранжевый трепещущий огонек себе под ноги. Спичка падает на ворох разорванных листов с эскизами, на пласты грунтованного картона. - Это я отказываюсь от Тебя. Ты мне не Бог! – ору я, подняв голову. Где-то там наверху сидит это воплощение зла. - Это я Тебя проклинаю! Груда моих ученических работ вспыхивает. Взметаются вверх языки пламени. Корчится драная бумага, обращаясь хрупким пеплом и летя кусками по ветру, трещит картон, лопается пузырями покрывающая его химическая краска. Идет ожогами углей Божественный Лик. Я представляю себе, что это не просто картинки. Я представляю себе Бога, корчащегося в огне. Представляю себе, как он бежит, крича истошно от боли. Представляю, как он содрогается, как лопается кожа на святом лице. Представляю, как его скрючивает, как рушатся на землю со стуком обугленные колени. Когда на самом деле на землю рушусь я, выдирая пальцами клочки травы, представляя, что рву волосы со святейшей головы. Ветер несет гарь и дым в мою сторону, окутывает вонючим облаком. Я вдыхаю его, а выдыхаю рвущий нутро вопль. Едкие слезы дыма смешиваются с теми, что возникли еще до них. Я рыдаю от злости. От злости, от боли, от чувства собственного бессилия. От того, что не услышал, что ответил мне Милош. От того, что он умрет.