Отказ

В хосписах нигде нет положений догмы. Ни на дверях, ни в коридорах, ни в сияющих чистотой туалетах, ни даже в изголовьях кроватей. Это просто уже ни к чему. В хосписах все белое. Белые стены, белые потолки, белые простыни и пододеяльники на одеялах, лежащих поверх больных неестественно ровно. Стекло прозрачное, тарелки бесцветные, каша скользкая, раздирает горло так, словно это на самом деле осколки камней, а не овсянка. Нас сорок человек в палате, и все сорок молчат. И ни один из этих сорока не является Милошем. Когда я понимаю, что попал сюда слишком поздно, каша оказывается почти целиком у меня на животе, в аккуратных складках одеяла. Ложка звякает в наполненном тишиной пространстве, пугая часть больных. Боль парализует разум и тело. Пока я лежу на отведенной мне койке, ожидая, когда же придет смерть, Милош уже, должно быть, направляется к бугристой поверхности Луны. В виде маленькой горстки пепла, само собой. Маленькая горстка пепла – вот, чем в итоге становится человек. Вот, чем в итоге будет вообще все. Женщина в белой униформе ходит от одной кровати с онемевшими по разным причинам людьми к другой и задает один и тот же вопрос. Какой – мне не интересно. Как и все вообще теперь. Как и стекающая медленно с одеяла на пол каша. Редко и четко она говорит «хлюп», ударяясь о девственно чистый пол. Вопросы рядом продолжаются. Краем глаза я замечаю, как корчатся в своих кроватках умирающие, когда очередь доходит до них, и женщина в белом о чем-то интересуется. Их покрытые язвами лица сморщиваются, брови ползут к переносицам, губы поджимаются. Кто-то даже умудряется сделать такую гримасу, словно вот-вот заплачет. Здесь самые разные люди. И все они пугаются задаваемого им вопроса. Когда очередь доходит до меня, когда женщина в униформе останавливается рядом с растекшейся по мне и полу овсянкой, я понимаю, почему. Пока человек жив, он не теряет надежды быть в итоге прощенным. Даже оказавшись в хосписе, они думают, что если Бог простит их, они смогут продолжить существовать. Но Бог не прощает. Правила существуют не для того, чтобы их нарушать. И не для того, чтобы их отменяли. - Вы отказываетесь от Бога? – спрашивает женщина, глядя куда угодно, только не на меня. Ответ ее, мягко говоря, не интересует. Она думает, что и так его знает. Она просто соблюдает формальную процедуру. - Да, - говорю я, - конечно. И голос мой звучит сипло и слабо, но все равно кажется почему-то оглушительно громким. Сорок пар глаз направляются на меня. Я за одно мгновение становлюсь центром всеобщего внимания. Правда заключается в том, что, действительно отказываются от Бога лишь единицы. Все остальные умирающие в хосписах умирают еще на второй ступени пути разрушения. Я говорю: - Да, отказываюсь, конечно. Женщина в униформе смотрит мне прямо в лицо и говорит: - Тогда пошли. В тесной маленькой комнатке, посаженный за письменный стол, я раскачиваюсь над пачкой бумаги, как чахлый росток на ветру. Положенный перед самым моим носом документ гласит: «Находясь в здравом уме и трезвой памяти, я, сознательно принимаю решение отказаться от нахождения во власти Бога». Я говорю: - Это что? Буквы расплываются перед глазами, словно кто-то пролил на них воду и чернила потекли. Пальцы, положенные на край стола мелко трясутся и не спасают от раскачивания мира вокруг. Мы словно на корабле. Волны болезни облизывают мои кости. Скачет давление так, что темнеет в глазах, и запинается при ходьбе сердце. - Соглашение, - пожимает плечами женщина в белом. В белом, от которого уже тошнит. От которого режет глаза. Она стоит так близко, что почти касается своим бедром моего ссутуленного плеча. Мне хочется оттолкнуть ее, отодвинуться, вообще уйти отсюда и сдохнуть где-нибудь в другом месте, где последние часы жизни не станут отравлять заполнением идиотских бланков. - Внимательно прочитайте все с самого начала и до конца. Если будете согласны со всеми пунктами – ставьте подпись. «Отказавшись, я лишаюсь связанных с этим положением прав и обязанностей. Я осведомлен, что отказавшись единожды, я уже никогда не смогу вернуться под опеку Бога»… Да-да, конечно. Конечно, я отказываюсь, конечно, я согласен. Потому что еще пара дней и мой прах полетит на Луну вслед за Милошем. Какая к черту вообще разница? Я перелистываю соглашение, попутно сминая пару листов, и ставлю в нужном месте свою жирную бездумную подпись. Это действо неожиданно отнимает последние силы. Я в изнеможении откидываюсь на спинку стула, которая злобно впивается в позвоночник куском арматуры. В одно мгновение страшно начинает хотеться спать. Настолько сильно, что я готов заснуть прямо тут, не обращая внимания на присутствие официального лица. Официальное лицо в этот момент сгребает бумажки со стола и командует, топая к выходу: - Идите за мной. В другой точно такой же крохотной комнатке мне подсовывают новую бумажку, на что я сразу интересуюсь: - Когда это все закончится? - В тот момент, как прочтешь правила, - отвечает мне уже другое официальное лицо с хмурым, но осмысленным взглядом, рассматривая меня с другой стороны стола. Я опускаю глаза в текст, но прочитав всего пару строк, растерянно их поднимаю на мужика, сидящего напротив. - Что значит «правило о неразглашении»? Официально попав на третью ступень пути разрушения, ты узнаешь, что хосписы всегда поделены на две части: для тех, кто болен и умрет, и для тех, кто выздоравливает. - Как чувствуешь себя? – интересуется мужик, вместо того, чтобы ответить на мой вопрос. – Лицо уже посвежее. Правило о неразглашении говорит о том, что ты не должен ни при каких обстоятельствах рассказывать не отказавшемуся от Бога гражданину, чем на самом деле грозит ему этот отказ. - Вы издеваетесь что ли? – спрашиваю я. - Мы – нет. Отдел Культуры – возможно. В правилах так же сообщается, что Бог, подчиняющиеся ему люди и принадлежащие ему владения находятся под опекой Отдела Культуры. Как панды из Красной Книги. Чертовы вымирающие виды животных и растений. Нарушение правила о неразглашении карается смертной казнью. Если сообщишь панде, что она вымирает – тебя пристрелят к чертям собачьим. - То есть, каждый мог бы просто отказаться от всего этого дерьма? – спрашиваю. То есть, каждый имеет право отказаться. Только он об этом не знает. Маленькая хитрость во имя сохранения редкого строя общества. Маленькая такая пакость от Отдела Культуры. Ни болезней, ни иконописи, ни догмы, ни исповедей раз в неделю. Я вскакиваю со стула и взвываю в голос. Качка уже исчезла, мутность зрения и общее недомогание отступает. Подпиши всего одну бумажку – и будь навсегда свободен. - Какого же черта?! – ору я. Мужик за столом напоминает, что нарушение правила о неразглашении карается смертной казнью. То есть, скажешь кому-нибудь, и я вышибу тебе мозги. - Какого, мать вашу… Я вцепляюсь себе в волосы и пытаюсь хотя бы дышать. От переполняющей меня злости голова идет кругом. - Да, - раздается где-то у двери, - я тоже был просто в восторге. - Подписывай, давай уже, - снисходительно просит мужик, протягивая мне шариковую ручку, которую я уже не вижу, потому что резко оборачиваюсь. Из-за приоткрытой двери торчит голова Милоша. - Подписывай-подписывай, - кивает голова одобрительно.