Прости меня

От лица Вики

      Малолюдные деревни постепенно сменяются абсолютно безлюдными местностями. Близко.       Смотрю на Пашу, встречаясь взглядом в зеркале заднего вида с его красноватыми от энергетика и недосыпа глазами. — Давай я поведу, — предлагаю я, хотя терпеть не могу водить его машину. Мне гораздо привычнее на своей, а не на этой. — Нет, нормально всё, — отвечает блондин без обычной сухости в голосе. Я всё думаю о вчерашнем — о поцелуе, который показался мне настоящим, об Антоновой, которая сидит сзади меня. Паша не стал защищать её, как я ожидала. От этого мне как-то тепло, радостно, что ли… Это очень сложно объяснить, но я серьёзно не ожидала от него такого. Наверное, каждая видела, как за девушек вступаются их парни, и мне всегда хотелось, чтобы в случае чего, за меня тоже кто-то волновался, заступался… Я не знаю, зачем это Паше, но знаю точно, что наши отношения как-то меняются… Наверное, это и есть самое лучшее ощущение — ты сближаешься с тем, с кем, казалось, ближе быть нельзя. — Успокойся, в столб не впечатаюсь, Антонову из машины не выкину, — Вершинин улыбается, останавливая машину, чтобы мы поменялись местами. На ходу собираю волосы в высокий хвост, психуя оттого, что ничего не получается, и это заставляет Пашу почти смеяться. Наконец заколов их резинкой, хлопаю дверью, намеренно будя Аню; Настя и Лёша продолжают ровно дышать. — Вика, а ты водить умеешь? — уже жалею, что разбудила её. — Не-а, я разобьюсь ради того, чтобы не слышать твоих вопросов, — сидя в пол оборота, отвечаю я, мило улыбнувшись. Вершинин усмехается. Я давлю на педаль, и машина мягко трогается с места.       Все спят, и я могу остаться наедине со своими мыслями. Почему мы просто не можем с ним поговорить? Почему я должна сидеть и каждую минуту думать о наших отношениях?       Небо снова серое. Такое чувство, будто это декорации для нас, будто этой серостью нас хотят добить. Ненавижу.       Появляются какие-то непонятные бугры, и только заметив таблички со знаком радиации и каким-то текстом, я понимаю, что это захороненные дома. Как это страшно — из-за какой-то нелепой ошибки, человеческого фактора, потерять всё, что у тебя есть. Тебе остались только горка радиоактивной земли и облезлая табличка. Все твои вещи, воспоминания теперь под этой заражённой землёй, на которой даже трава не растёт.       Я усмехнулась оттого, что мой дом, или дом Паши, легче снести, чем засыпать.       Я еду дальше, и бывшие дома сменяются деревьями с засохшими ветвями, их сменяют деревья с листвой, а потом всё с начала.       Я доезжаю до стелы «Припять», и меня охватывает непередаваемый ужас. Я полностью осознаю, где мы находимся. Я понимаю, что нахожусь в тех местах, которые видела в документальных фильмах. Там, где мне всегда одновременно хотелось оказаться, и одновременно было жутко. Сейчас только жутко. — Паш, — тереблю его за рукав кофты, он переводит голубые глаза на меня. Без слов он смотрит на стелу, выходя из машины, меняясь со мной местами. Просыпаются Настя и Лёша, Гоша, Антонова… — Чё, Зона уже? — невнятно спрашивает Горелов. — Минут двадцать как, — отвечаю я, смотря на удаляющуюся надпись с названием мёртвого города.       Мы едем в тишине, каждый пытается рассмотреть где-нибудь подкастера, видео от которого давно не было. «Может, мутанты жахнули?» — первая мысль от Лёши. Тогда все мы посмеялись, но сейчас всех одолел только страх. Атмосфера тут не для шуток… Атмосфера тут не для живых людей. Это забытое Богом место хранит только воспоминания двадцати девятилетней давности и тишину.       Крыши с отвалившейся черепицей, обшарпанные стены, окна без стёкол, переросшие растения… Никаких признаков жизни. Жизни здесь давно нет и, скорее всего, уже не будет.       Мы проехали половину этого города, не найдя и следов подкастера. Может он уже вообще где-нибудь под Москвой, пока мы тут катаемся…       Мы останавливаемся возле какого-то здания, и рядом с ним я замечаю мотоцикл. Выхожу из машины, и ноги отдают болью. Все столпились возле мотоцикла, и я обхожу его по кругу. — Вроде не поцарапанный, — с облегчением говорю я, прикидывая, кому и за сколько можно его продать. — Деньги, — радостно орёт Горелов, расстегнув одну из сумок, висящих на мотоцикле. Мы подходим к нашей машине, пытаясь пересчитать купюры. — Сколько? — спрашивает Настя через несколько минут. — Двух миллионов не хватает. Ладно, я худшего ожидала, если честно, — улыбаюсь я. Два миллиона — абсолютно не много ни для семьи Паши, ни для моей. Такую мелочь могут даже и не заметить… — Валим отсюда? — обнимая меня, спрашивает Паша. Мозги снова моментально отключаются, даже не попрощавшись. — А как же Игорь? Он ведь тут совсем один, без денег, транспорта… — говорит блондинка, снова выводя меня из себя. Паша обнимает меня крепче, и если бы не он, я бы уже держала за белобрысые волосы эту дуру. — А кяк зы Иголь, — передразниваю я, над чем угорают Лёха и Настя. — Мы чуть не сдохли, может уже хватит играть в героев? — мой громкий голос эхом отражается от стен этого самого здания, и я оборачиваюсь. Больница. Меня вдруг тянет зайти внутрь. — Я с Викой согласен, — говорит Паша, что уже не приводит меня в шок. — Давайте это здание осмотрим, и смотаемся отсюда нахрен.       Все молча соглашаются, открывая скрипучие двери, которые будто совсем не рады посетителям. Захожу последней: все разбредаются по разным кабинетам. Я рада, что смогу походить одна в этом жутком здании. Поднимаюсь на второй этаж: лестница почти не разрушена. Захожу в небольшой коридорчик, где, скорее всего, раньше была регистратура. Пол усыпан тетрадями — карточками пациентов, словно осенними листьями. Они пожелтели от времени и сырости, которой тут даже воздух пропитан. Наверное, половина людей, которым эти карточки принадлежали, давно мертвы. Распинываю бумагу, пробираясь к двери. Дёргаю её, и она поддаётся, хоть и не сразу. Передо мной большой просторный кабинет. Стеклянные шкафы, дверцы которых покрыты трещинами, словно паутиной; разбитые ампулы, вытекшая жидкость из которых оставила следы на белоснежном когда-то полу; стол, который, кажется, вот-вот рассыплется. Подкастера тут нет, и я решаю пойти дальше, ведь никаких других выходов в этом кабинете больше нет. Пытаюсь открыть дверь, которая бесшумно закрылась, наверное, из-за сквозняка, гулявшего по просторам больницы по причине разбитых окон или их полного отсутствия. Заело. Меня одолевает паника, но та исчезает, когда я замечаю пожарную лестницу. Подхожу к окну, закидываю ногу на подоконник, вторую, оказываюсь на окне. Держусь за железную перекладину, от неё на руках остаётся желтоватый налёт ржавчины. Начинаю подниматься, вижу вход — балкон на третий этаж, когда чувствую на себе чей-то взгляд. Поднимаю глаза вверх, сильнее вцепляясь в перила, и замечаю Пашу, стоящего на крыше. — Паша? — поднимаюсь по лестнице, оказываясь рядом с ним. — Чувствуешь? — хрипло говорит он со льдом в голосе. — Что? — не понимаю я. Что опять случилось? Он не разговаривал со мной так уже продолжительное время… — Безразличие, — усмехается блондин, и внутри меня непонимание перерастает в обиду. — Мне плевать на тебя, ясно? Не надо воображать, будто у нас всё хорошо. Ты никто. Мне неважно, где ты, что ты. Аня не такая, как ты — не стерва, не самоуверенная. Посмотри на себя. Ты — ничтожество.       На моих глазах наворачиваются слёзы. Я считала, что то, что произошло между нами за эти дни, было искренним, настоящим. Как же я ошиблась… снова. — Да, я не эта Аня! Я не такая добрая, я не наивная! Но я люблю тебя, и мне неважно, какой ты! — выкрикиваю я, пытаясь не разрыдаться. Боль и ненависть к Антоновой переполняют меня, заглушают разум. — Ты всегда всё всем портишь, — блондин смотрит в сторону, а я замечаю, как на улице резко потемнело. Такое чувство, будто всё это уже случалось со мной… Сон. Два дня назад. Я не помню нашего разговора, зато прекрасно помню ледяной взгляд его прекрасных голубых глаз, помню пронизывающий ветер, металлическое небо и вкус своей крови. Почти бессознательно подхожу к противоположному краю. Он не остановит меня. Я знаю. — Прыгай, ты никому не нужна, — говорит голубоглазый. Я не могу поверить в то, что он ненавидит меня настолько, что желает смерти. Оборачиваюсь — его лицо не выражает ни-че-го. — Тебе всё равно, да? — смотря на Пашу, продолжаю я. Я знаю, что унижаюсь. — Да, — отвечает тот, я подхожу к нему, а слёзы катятся градом. — Просто ответь, за что? — не выдерживаю я, понимая, как жалко и низко выгляжу. Его глаза по-прежнему не выражают никаких чувств, от отчаяния я ударяю парня по груди, не видя ничего из-за пелены слёз.

От лица Паши

      Вика поднимается наверх, и я пытаюсь побороть желание пойти за ней. Если пойду, должен буду поговорить с ней… а я не смогу. Я был таким долбоёбом (хотя и сейчас такой же), что говорить придётся серьёзно. И сначала надо хотя бы подумать, что и как ей сказать.       Её шаги стихают, и я иду вперёд, пытаясь сосредоточиться на поисках подкастера, что получается херово. Вика… Зачем? Зачем заставила влюбиться после всего, что было между нами? Я обещаю, я попробую начать всё с начала.       Иду вперёд, бесцельно открывая двери кабинетов, заглядывая вовнутрь, пока не слышу непонятный шум. Иду дальше, моментально забывая об этом.       Снова шум. Понимаю, что он откуда-то снизу, когда замечаю люк и лестницу, ведущую в подвал. Спускаюсь, оглядываясь по сторонам. — Есть кто-нибудь? — в тишину спрашиваю я, конечно, не получая ответа. Что, если это этот обдолбанный Игорь? Включаю фонарик на ещё работающем телефоне, осматриваясь по сторонам. На стенах от света разбегаются какие-то мелкие насекомые; сырость и запах плесени висят в прогнившем воздухе. Возле противоположной стены замечаю движение, и свет фонаря освещает часть комнаты. — Вик, ты чё здесь делаешь? Ты же наверх пошла, — выдыхаю я, не понимая ровно ничего. — Я… поговорить хотела, — тихо отвечает девушка, но её голос какой-то странный… Он без ноток сарказма и уверенности, а у Вики они проскальзывают всегда и в любой ситуации. — О чём? Пошли наверх, — беру её за руку, направляясь к лестнице. Странно… Вика терпеть не может такие помещения: тараканы, сырость, темнота… Я знаю её куда лучше, чем она думает. — Я люблю тебя, — её слова приводят меня в ступор, выводят из которого её губы. Радость… Слишком странное для меня ощущение. Любовь… Ещё хуже. Целуя Вику, всё это мне кажется каким-то неестественным — понимаю, что вроде должен чувствовать её сердцебиение… Отстраняюсь, с непониманием смотря на девушку. Её карие глаза сейчас бесцветно-голубые. Отхожу назад, доставая пистолет из кармана джинс. — Ты кто? — твою мать, что тут происходит, кто она… и где Вика, настоящая Вика? — Останься… — говорит существо, протягивая ко мне руку. Её голос стал многогранным. Поднимаюсь по лестнице, не убирая дуло револьвера, когда на месте Вики, хоть и ненастоящей, появляются неизвестные мне люди — все выглядят ужасно: протезы, бледная либо жёлтая кожа… пациенты. Пациенты этой больницы. Выхожу из подвала, и все копии людей исчезают. Всё стихло.       Бегом поднимаюсь по лестнице на третий. — Вика?! — тишина.

От лица Вики

— Просто скажи, почему? — я не могу успокоиться, слёзы не высыхают, голос срывается. — Ты никогда не будешь со мной. Ты не нужна мне, — говорит он, не представляя, как сейчас рассыпается мой мир, воздухом в котором был он сам. Зачем он делает мне так больно? — Ты... не он, — медленно отшатываюсь я, не замечая привычного мне шрама на его шее. — Догадливая, — произносит клон, усмехнувшись. — Вика! — раздаётся голос Паши снизу, и я подбегаю к краю, замечая Лёшу, Настю, Гошу и даже Антонову… Смотрю на место, где только что стоял клон. Там никого.

***

— Вика, — распахивая дверь чердака, говорит парень, на ходу ловя прыгнувшую ему на шею девушку. — Ты как здесь? — он обнимает её, а брюнетка радуется тому, что то, из-за чего она чуть не прыгнула с этой крыши, было чушью. Он здесь, он рядом, он всё тот же, со шрамом на шее и недавно приобретённой теплотой в голосе. Она молчит, вдыхая заражённый радиацией воздух. — Вик… Давай начнём всё с начала? — он только прижимает её крепче к себе, боясь потерять, как пустой фантом. Она молчит, очевидно, не понимая, — ничего странного, его часто не понимают люди. Она лучше людей. Лучше всех вместе взятых. — Будь со мной, — пытается объяснить он, но, судя по реакции девушки, выходит не очень. — Лет пять назад надо было предложить: я сбилась со счёта, сколько мы «вместе». — А если предложу сейчас, откажешь?