Плевок в вечность

      Во дворце Кёнбоккун званый вечер в честь помолвки молодых уже начался. Никаких гостей: только виновники торжества и их семьи. Вдоль левой стены стояли несколько колонн, между которыми и расположился император. Не желая привлекать к себе внимание, альфа прятался за уходящими в высоту столбами. Пресное имя идеально подходило костлявому альфе. Сехун. Сдержанный в словах и действиях мужчина был среднего роста с вечно хмурым взглядом и ничего не выражающим лицом. Несмотря на то, что действия правителя были далеко не демократичными, в народе никто не сомневался в своем императоре. Он оторвался от своих мыслей и даже забыл о своем величии, когда в украшенную залу улыбаясь, зашел господин Ву. Одет он был в шелковое пышное одеяние, слои которого можно было перечислять бесконечно: короткая рубаха, заправленная в длинные штаны, жилет поверх кофты, и длинный верхний халат, на котором были причудливые узоры: чудесные птицы и изображение пиона, призванные напоминать о том, что весна закончилась, и на смену ей пришло солнечное лето. Халат понизу был украшен широкой орнаментированной каймой, на которой присутствовали облака в виде спирали. Ради моды и шарма китайская омега, кажется, готова была забыть о летнем зное.       Взгляд правителя зацепился за руку гостя, которая мягко, но в то же время властно держалась за платье супруга. Невольно он вспомнил времена, когда подобные приемы он проводил со своим мужем, который, к сожалению, не выдержал боли при родах. Тогда, еще молодой Сехун, только взошедший на престол, с трепетом ждал своего первенца. Однако, приобретя малыша, альфа лишился своего возлюбленного. Наверное от того Сехун и не любил своего сына. Он не принес в его жизнь радость. Лишь заставил своего родителя еще больше хмурить брови и подозревать окружающих в умыслах сделать больней. Но, не смотря на это, он желал оставить сына при себе, надеясь, что однажды глупая обида пройдет и он примет своего наследника как свое продолжение. Надеялся, что этот малыш сможет склеить его разбитое сердце, но после многочисленных скандалов и истерик, отпустил сына в свободное плавание до совершеннолетия. Император перевел взгляд: перед ним стоял высокий, но уже сгорбившийся альфа. Весь его вид говорил о том, что здесь он лишь потому, что этого требует этикет. Нагрудники и пуговицы на верхушке его шапки говорили о том, что их обладатель был связан с военным делом. Куртка была выполнена в ярко-желтом, почти золотом, цвете, а это значит, что пожилой альфа был близок к китайскому императору*. Когда-то черный дорогой пояс подчеркивал подтянутую фигуру, но теперь остался лишь для того, чтобы держать платье. В отличие от своего супруга альфа не выражал ничего теплого и солнечного, только холод и расчет открыто читались в его глазах.       Ифань ходил из стороны в сторону, словно мерил коридор второго этажа шагами. Чанель не видел этого, но слышал тяжелые шаги и рваное дыхание. Он уверен: Ифань сейчас выглядит как нельзя лучше. -Должно быть, красный шелк аристократично оттеняет твою молочную кожу? – спросил Чанель, рисуя в своем воображении образ Ву.       Ифань от удивления остановился и на мгновение потерял дар речи, но все-таки обернулся на будущего супруга: тот с улыбкой простака стоял у лестницы и держался за перила. Ву осмотрел себя: действительно, красный ханьфу был прекрасной альтернативой ему самому, но не это смутило омегу. За свои 27 лет Ифань уже успел познать всю сладость и горечь настоящей любви. Он больше не допустит этой ошибки. Больше не полюбит. И пусть молодой альфа даже не старается растопить лед в его черством сердце.       Каждой клеткой Чанель чувствовал, как воздух вокруг сменяется с непонимания на гнев и обратно. Он решил, что сейчас тот момент, когда нужно объясниться: -Когда ты приехал, мне стало жутко интересно и признаться, я не смог сдержаться и расспросил своего дворецкого - чуть смеясь, говорил Ель. Чанель выдержал паузу. Он ждал реакции. Хотел снова услышать хриплый голос омеги, чтобы не чувствовать себя брошенным. И теперь, когда он впервые за столько лет действительно ждал ответа от кого-то, ему казалось, что каждая секунда тишины давила на него все сильней. - Мне было 7, когда я впервые перешагнул порог дома, в котором мы с тобой познакомились. С тех пор дворецкий стал мне как отец. Бывает, что он забывает запереть дом или погасить свет в коридорах, но этот старик до сих пор помнит, как я впервые разбил коленку. – Все продолжал Пак, предаваясь ностальгии. Он вздрогнул, когда огрубевший от молчания голос перебил его: -Если ты думаешь, что я тот, кто будет с тобой откровенничать по поводу детских воспоминаний, то ты сильно ошибаешься. Мы оба знаем, что нас не связывает ничего кроме выгоды.- Ифань ответил с ухмылкой, но в пустые глаза посмотреть не осмелился.       Обида, включающая в себя переживание гнева к обидчику, и жалость к себе заполнила Чанеля. От него снова отмахнулись, и плохие воспоминания начали всплывать как щепки в ручье. «Ты не должен бояться. Будущий император не должен плакать.» - Вдруг вспомнились слова отца. И ребенок, живущий внутри Чанеля, вдруг заплакал и затопал ножками. Ему слишком одиноко, слишком тихо. Паку захотелось переписать последнюю страницу своей жизни и вычеркнуть только что перенесенную боль. Но из потока ничтожных мыслей Чанеля вырвал голос слуги оповестивший, что пора спускаться. Весь оставшийся вечер Ифань провел как в тумане. Он сам задавал себе вопросы, от которых голова начинала болеть еще больше. Почему не посмотрел на него? Почему Пак начал этот разговор? И почему Ифань побоялся узнать о нем что-то еще? Может, потому что это подразумевало взаимность и Ву нужно было переступить через себя, вспомнить всю горечь, которая словно крючками цеплялась за остатки разума. Нет. Ифань не тот, кого можно спугнуть болью, по крайней мере, он был в этом уверен. Он боялся увидеть себя. Боялся, что это мальчик станет его копией, повторит его ошибки. На которые его просто толкают, как в обрыв, на дне которого только разочарование и желание ослепнуть сердцем. Вот оно! Ифань понимал, что инвалид не Пак. Инвалид Ву. Это он ослеп! Ослеп душой и закрыл дверь в сердце, убрав даже звонок с ковриком. Никакой возможности на исцеление. Но Чанель…разве этот парень с улыбкой ребенка может быть инвалидом? Он здоров, и здоров больше других, потому что не видит то, что может заставить человека стать слабым и одиноким. Ифань боялся посмотреть на него, потому что завидовал. Какая ирония, ведь приехал он сюда убежденным, что покорит этот дворец себе, а в итоге покорился сам. Глазам напротив, которые не могут поглощать, зато могут отражать.       В закрытой от посторонних комнате за столом с одной стороны сидел император Пак со своим сыном, а напротив семья Ву. Дату свадьбы назначили по лунному календарю. Ифань сделал глоток из чашки своего будущего мужа**.       Свадьба через 3 месяца и Ифаню нужно закончить дела в Китае. Чанель один отправился в свой, уже ставший родным, загородный дом. Эта фальшь и неприязнь словно встали комом в его горле, впились в его кожу как грязь, которую он позже пытался смыть с себя, остервенело водя мыльной тряпочкой по своему телу. Клин клином вышибают. Пак просто отправится в более мерзкое место.       Пасмурное утро не желало проливаться дождем на Чанеля, но он пришел и займет свое место. В любом случае. Звон монет, казалось, заглушал даже человеческие голоса. Молодой Пак сразу бросался в глаза на этом грязном рынке. Его отличало не шелковый наряд ярких цветов, вызывающий зависть у местных людей, а плавная походка, благодаря которой казалось, что будущий император плывет по воздуху, не касаясь грешной земли, гордо поднятая голова и чистые руки, под ногтями которых не было даже намека на грязь, от работы с землей. Чанель всегда приходил сюда, когда желание почувствовать чужое внимание одолевало им. И пусть это желание просто украсть у него золотые монеты, во дворце нет и этого. Он уже вдоволь потешил свое императорское самолюбие и готов был уходить, купив очередного омежку для гарема, которого не тронет, но иметь в запасе, готового на все молодого человека, Чанелю, как альфе, всегда приятно.       Звук. Слух Пака снова поразил звук, парализовал, заставил цвести и отцветать одновременно, желать вдохнуть воздух и перестать дышать вовсе. Это были совсем не те дрожащие струны каягыма, которые он мог слышать во дворце. Те празднично парадные мелодии не могли сравниться с плачущими струнами души мальчика, исполнявшего что-то незнакомое Чанелю. Пак закрыл глаза и суетливые разговоры людей вокруг перестали иметь значение для него. Сейчас он мог слушать его. Кого его, Пак и сам не знал. -Хватит, мы тут не благотворительностью занимаемся! Кто хочет слушать дальше – должен заплатить! – На этих словах мелодия прекратилась и Чанель обернулся на грубый голос мужчины. Пак, очевидно, заслушался не один, потому что вокруг послышались стоны и реплики сострадания к мальчику. Пак вытянул вперед руку, держа мешочек с золотыми монетами: -Сколько стоит послушать музыку еще? Я заплачу в тысячу раз больше, но этот мальчик отправится со мной.-От своей власти Чанель вдруг перестал смотреть на мир трезво, его возможность пьянила его. Возможность выкупить мальчика с волшебными руками. *золотой цвет – это исключительная привилегия императора, его семьи и тех немногих, кому император даровал право носить какую-либо деталь одежды желтого цвета. ** жених с невестой не целуются, так как не принято выражать прилюдно свои чувства. Вместо поцелуя невеста делает глоток из чашки своего будущего мужа