Хочу убежать, от холодного взгляда...

Было душно. Без сомнения, в процессе страсти это не имеет значения, да и в такой момент, просто не может быть не хорошо... Но нужно смотреть правде в глаза - жара страшная. Стоило бы открыть форточку, но ведь для этого надо было бы встать, а это значило вылезти из тёплых объятий, разорвать сеть нежных и долгожданных поцелуев, что крайне не желательно. Так что, пришлось принимать ситуацию такой, какая она есть. А жара разъедала... По стройной и гладкой ножке медленно скатилась струйка пота. В тёмной комнате едва-едва теплился свет, излучаемый двумя небольшими деревянными лампочками с белыми абажурами, расположенных на тумбочках по сторонам от кровати. Сквозь окно перемигивались звёзды и непрочно держалась на небе огромная луна. Тишина не дрожала или звенела, она мягкими складками улеглась на пол, давая проникать сквозь себя лёгким, еле слышным стонам. На большой двухместной кровати место было занято не много. Лишь одна из больших белых подушек была промята под юной головушкой. Синие волосы в беспорядке, наэлектризовавшись, расползлись по ней, а некоторые пряди прилипли к намокшему лицу. Как же жарко! Но это ничего. Ведь даже если открыть форточку, обжигающие губы не перестанут оставлять засосов на девственной коже. На длинных ресничках застыли хрупкие слезинки. Это так, это ничего. Страсть. Как бы ни любили друг друга двое, страсть всегда брала верх над нежностью. Особенно у мужчин. Странно. Язык скользящий по шее и губы, слегка оголяющие острые драконьи клыки, так и норовящие вонзится в свежую плоть. Всё это заводит. Приносит неописуемое наслаждение. Тоненький голосок шепотом произносит имя, не нарушающее атмосферу, а лишь поддающее газу. - Гажил... - шепчут маленькие губки. И лицо, изрезанное шрамами и исполосованное любовью, поднимает неожиданно ласковый взгляд, на хрупкое создание. Он преданно смотрит прямо в глаза возлюбленной, но безустанные руки, с худенького животика перебираются на небольшие, но самые манящие груди, начинают сминать и поглаживать их, обходя по ореолу соска, приминая сводяще-с-ума-идеальную кожу, заставляя их миниатюрную обладательницу издать протяжный стон, а затем на время закусить губу чтобы успокоиться. Но требовательные уста соприкосаются, языком рассоединяя губы, давая своеобразной мелодии выход гаружу. - Га... Ох! ... Гажил... - снова шёпот. - Я больше не могу... Сигнал. Сигнал, что пора переходить к основному блюду, нетронутому ещё никем... Перехватив друг у друга желанные взгляды, возлюбленные погрузились в счастье, казавшееся им сном или же жизнь, что вели они раньше, была лишь ужасным кошмаром. Розовые в широкую полоску трусики с бантиками затрудняли движение этого жаркого вальса, но и предавали страсти, а также жажды. Желание, что осуществили грубые пальцы, наконец сорвавшие приятную на ощупь ткань и нежно щекочущие то, что было целью. Белые зубки стиснуты, а по хрупкому телу волной прокатывает возбуждение. Смешно, но желтая лента-обадок всё ёще дежится на взмокших волосах. Штаны из грубого матерьяла, старого, так сказать железного покроя. Что ж, с неповторимым звуком, жужжит могния на ширинке, тёмная вещь слетает с сильных ног, приземляясь где-то в отдалении. Парень наклоняется над юным личиком, как бы спрашивая - "Уверена?". Чёрная шевелюра покалывает, а многочисленный пирсинг отдаёт холодом. Но это и хорошо. Форточку всё равно никто не откроет. Что-то массивное появляется в обзоре. Почему-то мысль "будет больно" сразу добиваемая "очень...". И сразу хочется зажмуриться, как и делают эти большие глазки, и стиснуть зубы ещё сильней, вжаться телом в белую простынь. Секунда. Крик. Нет, не отчаяние - боль. Слезы, отливающие фиолетовым отблеском лунь, глотание и тихие утешения. Без слов. Порхающие по лицу губы. Это не поцелуи. Это уже не страсть. Это любовь, посылающая прекрасных бабочек, призванных погасить боль и принести утешение. Мускулатура, покрытая каплями, лицо, мужественное и сильное, и пирсинг, призывающий лишние восхищённые взгляды - всё это по боку, всё это не сейчас. И улыбка. Сквозь слёзы. Как солнце. В ночи. Толчок, замирание, вздрагивание, боль. Но раз уж решилась, терпи! И снова улыбка. Грубая прохладная ладонь на горячей щеке. Приятно. Хорошо. Внизу жарко, ну и пусть. Ну и пусть быстрее темп. И ладно, что слишком большое, для этого миниатюрного тела, орудие, разрывая почти до мяса, царапает стенки нежных женских сокровищ. Плевать, что трудно дышать, что так жарко, нет, горячо, что любое прикосновение, кажется, оставляет сильнейший ожог. Ну и пусть! По загорелой ноге медгено, переливаясь, покатилась алая капля крови. Капля старой жизни. Капля невинности. Она вдруг сорвалась и с брызгами упала на простыню, пропитавшись в матрац. Сбивчивое дыхание шло в такт с бьющимися одновременно сердцами. Тяжело. Но до чего приятно. Толчок-толчок. Прогибаясь, малютка чувствует изменения, чуствует свой предел. Но продлевает ощущения. Поза. Пожалуй ещё одна. И стон. Протяжный и последний, перекрываемый мощным рыком. Семя, окрашивая всё белым, полилось в растрёпанную красавицу, смешиваясь с кровью, розовой струёй полилось наружу. - Мелкая... Ты, как? - немножко нелегко говорить и очень жарко. - Я?.. - после минутной паузы слабый голосок наконец ответил, затем вновь остановясь отдышаться. Ощущения даюют о себе помнить. - А знаешь... Давай ещё! Непонимание в узких глазах, а затем лукавая ухмылка. Ничего, отдохнуть ещё успеют! КОНЕЦ ДВЕНАДЦАТОЙ ГЛАВЫ