Чудо сумеречного мира

Белла Как часто я задумываюсь о призраках, что преследуют моё новое существование? О странностях, ставших моей повседневностью? О будущем, которое тянется передо мной бесконечной, зыбкой лентой? Пожалуй, теперь — редко. Зачем тревожить вечный покой души, когда всё обрело наконец свою идеальную форму? Я обрела бессмертие. У меня есть дочь, чей смех звенит чище любого колокола. Рядом любящий муж, чьи объятия — моя нерушимая крепость. И семья, большая, шумная, странная, но своя. Лишь одна тень лежит на этом совершенстве — призрак Вольтури. Эта угроза, вечная и неумолимая, как само время. Мы не говорим об этом вслух, особенно при гостях, но она витает в воздухе, заставляя нас быть настороже, готовить планы, строить оборону. Мы должны защищать то, что имеем. И сейчас, глядя, как Бен с безудержной, детской радостью играет с Ренесми, моё сердце — холодное, кристальное, но всё ещё способное чувствовать — сжимается от щемящей нежности. И от горечи. Амон, его создатель, сковал его волю, сделал его орудием, лишил права на простые человеческие… нет, просто простые радости. С тех пор как той зимой он вошёл в нашу жизнь, многое изменилось. Но древний, первобытный страх за них, за этих двух, не угасает. Он тихонько тлеет где-то глубоко внутри. И этот страх двойной. Я боюсь и за неё. Не повторит ли она путь Кеби? Не станет ли такой же потерянной, такой же разбитой? Я резко тряхнула головой, словно могу физически отогнать прочь эти чёрные мысли. Солнце, бледное и размытое, робко пробивалось сквозь пелену перистых облаков, рассыпаясь миллионами бликов на каплях росы, украшавших полевые цветы. Воздух был наполнен симфонией жизни, которую мои новые чувства воспринимали с ошеломляющей чёткостью. Где-то в глубине леса ухала сова. Слышался тонкий, испуганный писк мыши, умолкающий так же внезапно, как и начался. Недовольное, короткое фырканье лисы. Настойчивое жужжание пчёл, опускающихся на раскидистые соцветия чертополоха. Пронзительный, гордый клич орла, долетающий с заснеженных вершин в резервации. Свист ветра, играющего в глубоких каньонах. И самый прекрасный звук на свете — серебристый, беззаботный смех моей дочери, вторивший смеху египтянина. Счастье… оно действительно существует. Оно не в грандиозных событиях, а в этих мимолётных, идеальных мгновениях. Чтобы сохранить его, нужно цепляться за настоящее, за этот миг, и не позволять страхам омрачать его. --- Эл — Скажи, откуда ты так много знаешь о яде? — сорвалось у меня, и я тут же мысленно укусила себя за язык. Не стоило, Эл, не стоило лезть в самые тёмные уголки. Алекса не замедлила бега. Её чёрная тень скользила среди деревьев беззвучно и плавно. —Ну, знаешь ли, — её мысленный голос прозвучал на удивление спокойно, почти бесстрастно, — когда твою стаю вырезают практически у тебя на глазах, начинаешь проявлять… исследовательский интерес. Даже к холодным и не к самым приятным на ощупь объектам. Меня будто окатило ледяной водой. Чувство стыда, острое и жгучее, накатило с такой силой, что в волчьем облике оно ощущалось как физическая боль. Шерсть на загривке непроизвольно поднялась дыбом. — Прости, — прошептала я, и этот шёпот в пространстве наших мыслей прозвучал оглушительно громко, полный искреннего раскаяния. — Мне не следовало… — Пустяки, — отрезала она, с лёгкостью перемахивая через огромный, полуистлевший пень. — Те, кто это сделал, в итоге тоже получили по заслугам. Счёт закрыт. В моей голове молнией сверкнула догадка. Вольтури. Конечно, это могли быть только они. Их безжалостные, отточенные веками методы. Но чувство вины не отпускало, сжимая горло тисками. И вдруг, из самых глубин моей новой сущности, поднялась дикая, неконтролируемая потребность — поднять морду к небу и выть. Выть от этой боли, от этого стыда, от всего несовершенства этого мира. — Не сдерживай себя, — внезапно прозвучал в голове голос Алексы, словно она прочитала мои самые сокровенные порывы. — В смысле? — я насторожила свои белые уши, недоумевая. — Вой. Это естественная потребность души, когда слов уже не хватает. Только учти — на твой зов могут прийти другие. Так что вложи в него весь смысл. Всю боль. Всю радость. Всё, что у тебя внутри. Я кивнула, подбежала к каменному уступу, взобралась на него и, запрокинув голову к начинающему светлеть небу, обнажила глотку. И завыла. Звук родился глубоко в груди, низкий, вибрирующий, полный тоски и силы. Он рвался наружу, унося с собой тяжесть, сомнения, боль. Он был чистым, животным высвобождением. И по мере того как звук нарастал, на душе становилось странно легко и пусто, будто после долгого плача. Снизу, с земли, мне вторил другой голос — более глубокий, более хриплый, полный своей собственной, давней истории. Алекса выла вместе со мной, и наши голоса сплелись в одну пронзительную, первобытную песню. Когда эхо последней ноты растаяло среди вершин деревьев, я спрыгнула вниз, к ней. Она смотрела на меня своими бездонными чёрными глазами, в которых читалось странное понимание. — Легче? — спросила она просто. — Угу, — кивнула я, и это было правдой. — Не бойся этих порывов. Скоро привыкнешь. Это твоя природа. Мы снова пустились в путь, легко перепрыгивая через корни и ручьи. Чаща сгущалась, и мне снова захотелось сказать ей что-то, найти слова утешения, которые хоть как-то смягчили бы тяжесть её воспоминаний. Она почувствовала этот порыв раньше, чем я успела его оформить в мысль. — Алекс, мне правда очень жаль, что ты прошла через это… — начала я. Но договорить мне было не суждено. Резкий, оглушительный хлопок, громче любого грома, разорвал вечернюю тишину. Одновременно с ним в моём белоснежном боку вспыхнула ослепительная, обжигающая боль. Сквозь мех, кожу, мышцы — прошло что-то раскалённое и безжалостное. От звука выстрела с вершин деревьев взметнулись в небо перепуганные птицы, и весь лес замер в мгновенной, мёртвой тишине. Я услышала отчаянный, полный ужаса вопль Алексы. И только потом ощутила тёплую, липкую волну, хлынувшую из раны и окрашивающую мою шерсть в густой, алый цвет.