Чудо сумеречного мира

      «Господи, не оставь меня одну в этой тьме», — мысленно взмолилась я, всуе вспомнив Бога. Конечно, после всего содеянного и того, чем я стала, обращаться к Нему было верхом лицемерия. Но, кажется, старшие были правы: в самые критические мгновения ты готов уверовать во что угодно. Правда, они не уточняли, что этим «чем угодно» могут оказаться древние вампиры, оборотни или гибриды. Но если есть хоть призрачная надежда на спасение — моё или египетского клана — попытаться стоило. Тёмные фигуры с глазами цвета запекшейся крови вели меня вглубь здания. Каждый новый поворот запутывал маршрут сильнее предыдущего, но нисколько не уступал в роскоши главным залам. Стены, обитые венецианским бархатом цвета старого вина, чередовались с панелями из тёмного морёного дуба. Над головой, в сводчатых потолках, мерцали фрески, изображающие сцены из Данте — грешники, низвергающиеся в адские бездны, что было зловеще уместно. Под ногами скрипели половицы, скрытые под персидскими коврами с причудливыми, гипнотизирующими узорами. Я перестала следить за дорогой ещё на первом повороте. Глупо, не попытаться запомнить пути отступления, но измотанная человеческая часть моей сущности требовала капитуляции. Нервная система, хоть и укреплённая вампиризмом, отказывалась поддерживать функционал тела, подавая сигналы острого истощения. Я сдалась. Тело налилось всеобъемлющей, тягучей болью. Животная усталость сковала мышцы, но я продолжала идти. Хватка конвоиров стала жёстче, однако прямой угрозы я не чувствовала. Конечно, они не посмеют повредить «ценный экземпляр», если дорожат собственным бессмертием. Гораздо страшнее была леденящая пустота внутри. Полное отсутствие чужих воспоминаний. Раньше они набегали на моё сознание безостановочным потоком, так натурально, так привычно. Теперь же — тишина. Ментальная глухота. Я слышала про феномен эмоционального онемения при перегрузке, но впервые ощутила его настолько физически. Пока меня вели по бесконечным коридорам, я пыталась мысленно восстановить образ вампирши-воровки даров. Как работает её способность? Забирает навсегда или лишь блокирует? Можно ли вернуть украденное? Не для себя — нет, а чтобы такое оружие не осталось в руках этих кровожадных, но отчасти справедливых хранителей тайн. Но тщетно. Её образ ускользал, оставляя лишь смутное впечатление о волосах цвета воронова крыла и пронзительных, как лезвие, алых глазах. Или, быть может, другая из Вольтури, псионик, стёрла часть моей памяти? Уставшее сознание упрямо требовало отдыха. И ещё одна мысль грызла меня изнутри: безумная тоска по моему мальчику с оливковой кожей и тёплым, несмотря на цвет, взглядом. Но самая страшная мысль была о побеге. Даже если бы чудо случилось, они нашли бы нас. И наше «навсегда» оборвалось бы в один из следующих октябрьских дней. Наконец, эта мучительная процессия завершилась. Меня ввели в просторное помещение, резко контрастирующее с дворцовой пышностью. Воздух пахнет антисептиком, озоном и холодной сталью. Дверь закрылась за спиной с глухим щелчком герметичного замка. Это была не комната, а высокотехнологичная лаборатория, встроенная в тело древнего замка. Сводчатый потолок был испещрён системой шинопроводов и вентиляционных коробов, откуда лился белый, безжалостный свет галогенных ламп. Вдоль стен стояли стеллажи, уставленные химическими реактивами в стеклянных банках, колбами, ретортами. На широких столах из нержавеющей стали поблёскивали микроскопы, центрифуги, спектрометры. В прозрачных боксах метались лабораторные грызуны. Скоро и я стану такой же подопытной крысой, — мрачно мелькнула мысль. Плотные шторы блэкаут на единственном окне не пропускали ни лучика осеннего солнца. Мой взгляд упал на единственную живую фигуру в этой царстве стерильности. Сконцентрировав слух, я уловила частый, как птичий трепет, стук человеческого сердца. Значит, человек, — констатировала я, мгновенно прикинув возможные мотивы её пребывания здесь. Её рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, отливали медью под светом ламп. Миниатюрная, почти хрупкая девушка лет двадцати пяти обернулась. Её глаза цвета летнего неба встретились с моими, и в них блеснуло нечто, отчего по моей коже, живой и тёплой, побежали леденящие мурашки. Инстинкт закричал: здесь что-то не так. Хотя тот факт, что, скорее всего, она будет препарировать меня как лягушку или годами наблюдать за регенерацией тканей в ходе вивисекции, уже был более чем достаточным поводом для ужаса. Но чувство было глубже. — Мирель, практикующий врач, специализация — био-генетика и молекулярная вирусология, — бойко оттараторила она, с силой пожимая мою руку. Её ладонь была тёплой, живой, но хватка — твёрдой и уверенной. — Эл, — безэмоционально бросила я, но она уже перебила. — Знаю, можешь не утруждаться формальностями. Я опешила от такой развязности, продолжая вглядываться в её лицо. Рассыпанные по носу и щекам веснушки, ямочки, когда она улыбалась. Её поза была расслабленной, но собранной, без намёка на страх передо мной или другими обитателями этого места, хотя сама она находилась здесь в роли потенциальной закуски. Мой пристальный взгляд она заметила. Её губы искривились в едва уловимой, ехидной улыбке. — Размышляешь, можешь ли ты сейчас мне что-нибудь внушить? — она наклонила голову, изучая мою реакцию. — Поезд ушёл, волчица. Думай, что способностей у тебя никогда и не было. Так проще будет пережить утрату. В моих глазах отразилось смятение. Я опустила взгляд, ощущая, как руки безвольно повисают по швам. Она знает слишком много для человека. Попытка расспросить напрямую была опасна, но я рискнула, выбирая осторожные формулировки. — Кому его отдали? — спросила я. Спроси я «как вернуть», это было бы прямой провокацией. Мирель, к моему удивлению, лишь легкомысленно махнула рукой. — О нет, милая, никому он не достался. Испарился. Растворился. Пуф — и нету, — она тем временем готовила на столе инструменты: шприцы, вакутейнеры, скарификаторы. — Хотя то, как быстро они тебя «почистили», — действительно невосполнимая потеря для науки. Мне бы так хотелось изучить, как именно твой мозг улавливал и интерпретировал чужие нейронные импульсы, как ты получала доступ к спящим гиппокампам и считывала индексацию долговременной памяти в коре. Понимаешь, вампирскую кожу скальпель почти не берёт, а твою гибридную… — она мечтательно вздохнула. — Упущение. От её беспечного рассказа о потенциальной лоботомии моё человеческое лицо побелело. Но в её словах была и ценная информация: тёмноволосая воровка не присваивала дар, а стирала. Это было одновременно и слабым утешением, и новой угрозой для всех одарённых. Мирель тем временем закончила приготовления. Её рыжие пряди, не защищённые шапочкой, выбивались и парили над реактивами, что выдавало в ней либо безумную смелость, либо абсолютную уверенность в контроле. — А теперь прошу раздеться и встать вот в эту камеру, — она указала на массивный аппарат, напоминающий гибрид дезинфекционной капсулы и томографа. Увидев моё замешательство, она пояснила быстрее: —Сначала душ. Здесь, за той дверью. Затем — стерильный халат, потом — камера для полной санации поверхности тела. Мне нужно исключить любые внешние загрязнения перед забором биоматериалов. И потом… — она захлопала ресницами. — В чём твоя выгода? — перебила я её ледяным тоном, глядя в её бездонные голубые глаза. Беспечная улыбка не покинула её лица. Возможно, потому что стены здесь действительно имели уши, а может, у неё были свои причины. —Бессмертие, — так же легко ответила она. — Возможность оставаться молодой, наблюдать, изучать, открывать вечность. Особенно когда объект изучения — ты сам. Что-то не сходилось. Если бы Вольтури так нуждались в её уме, разве не обратили бы её уже? Или это было невыгодно — живой учёный, чья жизнь в их руках, куда более управляем, чем бессмертная вампирша. Мирель что-то недоговаривала. — Ванная там. Приводи себя в порядок и возвращайся, — она сунула мне в руки сложенный белый халат и указала на неприметную дверь.

***

      Комната для гигиены была мрачным пятном в этой стерильной цитадели. Жёлтый, выцветший свет падал со старого плафона. Смеситель был покрыт рыжей ржавчиной, зеркало — в паутине трещин и разводов. Конденсат тяжёлыми каплями свисал с потёртой виниловой занавески. Никакой стерильности. Видно, на обустройство быта для своего «звездного» учёного Вольтури средств не пожалели — в смысле, не пожалели их отсутствия. Тело отказывалось подчиняться. С нечеловеческим усилием я сбросила одежду. Пальцы с трудом разбирали спутанные волосы, пока я не нашла за зеркалом пластмассовую расчёску. Как заботливо. Подставив уставшее тело под струи воды, я наконец позволила человеческой части себя заплакать. Слёзы смешивались с водой, унося в слив отчаяние и боль. Что делать? Принять их «правосудие»? Сотрудничать в надежде снова увидеть бескрайние пески? Сопротивляться — значит подписать смертный приговор клану Амона, семье Карлайла, всем, кто мне дорог. Устроить бунт? Меня не убьют, но тогда привезут Бена. Используют его как рычаг. Бен. Воспоминания обрушились лавиной: его мягкая улыбка, чёрные, как ночное небо, кудри, запах кожи — смесь черного тмина, уда и чего-то неуловимо сладкого. Наш последний поцелуй, полный надежды и отчаяния. И его глаза, тёмно-багровые, когда он заслонил меня от Амона, приказав бежать. Внезапно я почувствовала его. Не запах, не звук — а присутствие. Холодные, твёрдые руки обвили мою талию сзади, подбородок упёрся в макушку, будто пытаясь укрыть от ледяных струй. Галлюцинация. Наваждение. Я прибавила температуру воды, пытаясь сжечь это навязчивое видение, но ощущение лишь усилилось. Он будто прижался ко мне спиной ещё сильнее, отчаянно, будто и сам боялся, что я исчезну. Я беспомощно прикоснулась к его рукам, обхватывающим мой торс, и болезненно вздохнула, ощущая каждую линию его мускулатуры, каждый изгиб пальцев. Я не понимала природу этого явления — сломленная психика, остаток дара или нечто иное, — но мне панически не хотелось, чтобы он исчезал. И в то же время я молила все силы, чтобы он не пришёл сюда на самом деле. Резкий гудок какого-то прибора в лаборатории врезался в тишину. Видение дрогнуло и рассыпалось, оставив после себя лишь леденящую пустоту и фантомную боль от прикосновений, которых не было. Наскоро вытершись и заплетя мокрые волосы в косу, я накинула стерильный халат и вышла.

***

      Мирель немедленно направила меня в капсулу. Дверь закрылась с гидравлическим шипением. Последовали циклы: обжигающий сухой пар, затем ледяной аэрозоль с антисептиком, ультрафиолетовое облучение. Кожа, привыкшая к вампирской невосприимчивости, едва ощущала это, но волчье нутро сжималось от унижения. Затем — кресло, жгут, вата со спиртом. Я покорно протянула руку, наблюдая, как игла вакутейнера входит в вену. Алая, густая кровь — уже не совсем человеческая, но и не вампирская — устремилась в первую пробирку. —Итак, — начала я, следя за тем, как заполняется вторая, третья… — Каков план? Мирель просияла, её глаза загорелись азартом учёного, увидевшего редкий экземпляр. —Комплексное изучение твоей гибридной природы! Первичные гематологические и биохимические анализы, сравнительная геномика, выделение мутагенных компонентов яда… — она запнулась на мгновение, и её взгляд стал почти голодным. — И, конечно, исследование процессов регенерации на клеточном уровне, вплоть до формирования бластемы. Не зная точного значения последнего термина, я внутренне напряглась. Сравнительная геномика. Значит, у неё уже есть эталоны для сравнения. Чистокровный вампир. Возможно, первородный. Кайус. Как она брала у него образцы? Или у неё есть и другие «доноры»? Вопросов становилось больше, как и рядов пробирок с моей кровью. —Если ты изучаешь вампиров, значит, уже проводила… забор у пациента, — осторожно уточнила я. — Да. Изначально вампирский яд показал феноменальный регенеративный потенциал, как таковой в целом. Но в застывшей гемолимфатической системе носителя, где форменные элементы фактически минерализованы… он даёт лишь консервирующий, а не исцеляющий эффект. Поэтому ты здесь, — её тон стал деловитым. — Ты — живой, вернее, активный мост между тремя биологическими состояниями. Я потупила взгляд. Что будет, если её исследования провалятся? Кто станет козлом отпущения? Она? Или я буду признана бесполезной и уничтожена? — Ты знаешь, что у некоторых обращённых яд вызывает тотальную депигментацию меланоцитов, отсюда этот фарфоровый оттенок кожи, — она продолжала комментировать, будто вела лекцию. — Интересно, почему у вампиров африканского происхождения не наблюдается признаков витилиго. Или это зависит от возраста обращения?.. Тем временем моё человеческое тело слабело от потери крови. Объём в пробирках уже давно перевалил за литр. Мирель, кажется, готова была бы выкачать из меня всё во имя науки, если бы не появление в дверях лаборатории новой фигуры. Он возник бесшумно, как тень. Вечно молодой, с лицом античного бога и глазами, в которых плавала свежая кровь. В стерильном воздухе повис его голос, холодный и не терпящий возражений: —Кайус требует вашего присутствия, гибрид. Эти слова прозвучали как окончательный приговор, нависший в и без того насыщенном страхом помещении.