Чудо сумеречного мира

За иллюминатором медленно проплывали бескрайние просторы моей родины — изумрудные лоскуты полей, серебристые ленты рек, крошечные, будто игрушечные, города. Так же медленно и неумолимо пронеслась и закончилась моя жизнь, уступив место чему-то новому. Чему-то величественному и в то же время чудовищному, необъяснимому, леденящему душу. Я сидела в салоне частного самолёта, в кресле, которое было мягче любого дивана, в которое я когда-либо опускалась. Всё вокруг было выдержано в изысканных, дорогих тонах — тёплый беж, глубокий шоколадный, матовая позолота. Это напоминало крем-брюле — нежное, сладкое, хрупкое. Кресла, обшитые мягчайшей кожей, откидные столики из красного дерева, приглушённое освещение и огромный экран в центре салона. Я никогда в жизни не летала с таким комфортом. Роскошь, которая должна была радовать, ощущалась как горькая насмешка. Стюардесса с идеальной улыбкой уже несколько раз предлагала мне меню, изысканные закуски, шампанское. Я лишь молча качала головой, сжимая подлокотники так, что кожа трескалась и тут же заживала. Мне была не нужна их еда. Мне нужна была кровь. Одна только мысль о ней раздувала в горле адский пожар, обжигающий, нестерпимый, сводящий с ума. Это была физическая агония, от которой хотелось лезть на стену, выть от боли, рвать и метать. Я готова была пуститься во все тяжкие, лишь бы утолить эту жажду, впиться зубами во что угодно и вкушать эту алую, живительную влагу, единственную способную погасить пламя внутри. От этого внутреннего костра хотелось выпить ведро ледяной воды и рыдать, рыдать без остановки, пока боль не уйдёт. Но, как я выяснила за три часа полёта, в этом облике я не могу плакать. Слёзы просто не приходили. Это было странно и пугающе. Сердце не билось. Дышать было не нужно. Моргать — не хотелось. Даже потребности сходить в туалет не возникало. Я была живым, мыслящим трупом, заключённым в идеальную, неуязвимую оболочку. Совершенно не похожая на человека. Так что же я такое? Путей унять пожар я видела два. Первый — вернуть себе человеческий облик. Но страх был сильнее: а вдруг чары развеются, и меня арестуют прямо здесь, в небе? Второй вариант — наброситься на одну из стюардесс, таких улыбчивых и хрупких. Но мысль об этом вызывала тошноту. Не хотелось терять последние крупицы человечности. Не хотелось окончательно стать тем монстром, в которого меня превратили. Хотя я уже им стала. Бизнес-класс, VIP-номер в Каире… Нет, с меня хватило этой роскоши, купленной ценой чужого страха. Оставался лишь третий вариант — терпеть. Сжать зубы (свои острые, нечеловеческие зубы) и просто не думать о жжении. Я решила, что «поем» уже по прилёте. Как-нибудь. Найдём способ. Боль была невыносимой. Ей сопутствовал постоянный металлический привкус во рту, будто в глотке плавили кусок титана, раскалённый добела. Просто невыносимо! Проверить, сохранится ли моя способность к внушению в человеческом облике, я тоже решила уже в отеле. Там будет безопаснее. Если что-то пойдёт не так, я всегда смогу сбежать. Мне до жути интересно, насколько я вообще неуязвима. Существует ли против меня приём? Или я бессмертна? Может, это пожирающий меня изнутри огонь и есть моя погибель? Или какой-нибудь цветок — вербена, ясенец, волчий аконит? Я не знала. Но мне страстно хотелось узнать, что способно убить такое существо, как я. Особенно с тремя обличьями. А если в моём превращении замешана не просто биология, а самая настоящая чёрная магия? В любом случае, у меня вряд ли будет возможность это проверить. Сколько мне вообще осталось? Месяц? Год? Вечность? Мысль о бессмертии повергала в настоящий ужас. Пока что мне оставалось только размышлять. Других выходов из сложившейся ситуации я не видела. Я прильнула к холодному стеклу иллюминатора, наблюдая, как под крылом самолёта клубится бескрайняя пелена облаков. Они казались такими мягкими, такими безмятежными. Так хотелось ступить на них, улечься в их прохладную вату и забыться сном. Но сон был для меня теперь недостижимой роскошью. В этом облике я не нуждалась ни в еде, ни в сне, ни в дыхании. Было это проклятием или благословением — я не могла решить. Я закрыла глаза, пытаясь представить музыку. Мне вспомнился Дебюсси, его «Лунный свет» — такой же невесомый, печальный и отрешённый, как я сама сейчас. Я мысленно ставила пластинку на старом патефоне, пытаясь заглушить этим нежным звучанием жуткую симфонию голода и боли, звучавшую во мне. Я была заточена в роскошной небесной клетке, несущейся в неизвестность, и единственным моим спутником была ненасытная тварь, поселившаяся у меня внутри.