Чудо сумеречного мира

Дверь на террасу, за которой плескалась вода в приватном бассейне, была распахнута настежь. Я так в нём и не искупалась. Знойный ветер доносил до меня сладковатый, манящий запах крови, смешанный с ароматом дорогих духов. В углу комнаты, на позолоченном стуле, сидела та самая рыжеволосая горничная. Пятая по счёту бутылка наполнялась алой жидкостью из пореза на её ладони. Звук падающих капель был отвратительно мерным, словно тиканье часов в комнате покойника. Я отвернулась, стараясь не слышать этот звук, и уплыла взглядом куда-то далеко, за горизонт. Подошла к другому окну, огромному, во всю стену. Отсюда, из моего золотого заточения, открывался вид на шумный Каир. Воздух над городом дрожал от жары, а на самом краю мира, едва проступая сквозь марево, темнели силуэты великих пирамид. Я тяжело, по-человечески, вздохнула. Мне не хотелось ни исследовать шикарные апартаменты, ни спускаться в лабиринты отеля, ни тем более выходить к Нилу. Да что уж там, я даже не удосужилась как следует изучить свой собственный номер — эту клетку, отделанную шёлком и мрамором. В раскалённой лазури неба кружили птицы. Снизу, с улицы, доносился гул голосов — гортанная арабская речь, внезапно прорываемые возгласы на русском. Понаехали тут, — мелькнула у меня старая, ещё человеческая мысль. Мне уже не раз навязчиво-вежливо предлагали спуститься на какой-нибудь изысканный банкет или присоединиться к экскурсии к тем самым пирамидам. И, как ни странно, я всегда отвечала отказом. Та, прежняя я, та девчонка из заштатного городка, наверное, уже бы захлёбывалась от восторга, прыгала от счастья при одной мысли прикоснуться к первому чуду света. Но та девчонка умерла. Её больше не было. Я же боялась, что не смогу сдержать проклятую жажду и переем всех этих разгорячённых, пахнущих солнцем и кремом от загара туристов. Но это был не единственный, и даже не главный мой страх. Странно, что до сих пор никто не поинтересовался, почему эта рыжая всё время ходит с перебинтованной ладонью. Ах, да… Я же сама внушила ей отвечать, что она разбила вазу. И всем остальным — чтобы не цеплялись. Удобно. Ужасающе удобно. Непривычно и жутко осознавать, что я могу так легко управлять людьми. Просто поймать взгляд — и воля другого человека гнётся, как тонкий воск, принимая любую форму, какую я пожелаю. Правда, кроме этой рыжей, я уже так давно ни с кем не общалась. Не говорила, не смотрела в глаза по-настоящему. Может, я начинаю сходить с ума от этого добровольного заточения? А вдруг без живого, настоящего общения я окончательно одичаю, превращусь в зверя в золотой клетке? Не хотелось в это верить, но зерно сомнения уже дало ростки. Когда очередная партия из десяти бутылок была готова, я машинально кивнула девушке. —Можешь идти, — мой голос прозвучал глухо, будто из дальней комнаты. Она покорно поднялась и вышла,не поднимая глаз, живой автомат по производству крови. Я осталась одна. Абсолютно одна. Медленно, почти падая, я опустилась на необъятно огромную кровать, уткнувшись лицом в шёлковую прохладу простыней. Я пролежала так, наверное, целую вечность, прикрыв ладонью рот и уставившись в одну точку на идеально ровном потолке. Время потеряло всякий смысл, растеклось и застыло. И вдруг меня накрыло такой тошной волной отчаяния, что свело живот. Что теперь будет? Сколько мне осталось? Месяц? Год? Вечность? А вдруг я бессмертна? Мысль, от которой стыла кровь в жилах — а есть ли она ещё, эта самая кровь? Казалось бы, осознание, что твоё время может быть бесконечно, должно заставлять жить, торопиться, объять необъятное. Но нет. Я просто лежала и тратила его впустую. День? Три? Неделю? Я уже и сама потеряла счёт. Но грусть, которая давила на грудь тяжёлым камнем, была не из-за этого. Я вдруг с пронзительной ясностью осознала всё, что потеряла навсегда. Всё, что делает жизнь жизнью. У меня никогда не будет парня. Настоящего, который будет любить меня, а не моё заклятье. Я не смогу полюбить сама — что это за чувство, если его можно включить и выключить, как воду в кране? У меня никогда не будет своего дома, не этого номера в отеле, а именно дома, с собакой, спавшей у коврика. Никогда не будет детей. Их тихих шагов по утрам, их смеха, их тёплых объятий. Хоть я и раньше, кажется, понимала, для чего Господь меня создал, но теперь… Кто я? Бесплодная тварь? Несостоявшаяся женщина? Монстр? Монстр, не заслуживающий ни любви, ни простой человеческой заботы? Казалось, я получила всё, о чём только можно мечтать: неземную красоту, гипнотическую власть, скорость, силу, гордость, уважение, страх… Но по чудовищной иронии — я потеряла абсолютно всё. Семью.Друзей. Дом. Будущее. Смысл. Даже если я и смогу внушить какому-нибудь красивому мальчику, чтобы он полюбил меня, это будет жалкой пародией. Я видела, как выглядят заворожённые мной люди. Они — просто пустые оболочки, куклы с застиланным туманом взглядом. Они не понимают почему, они просто выполняют команду. А очнувшись, ничего не помнят. Если я, опять-таки, не прикажу им помнить. Такие чувства — фальшивка, дешёвая подделка. Мне такое не нужно. Раньше, когда я ещё дышала, я могла часами сидеть на скамейке в парке и с тихой завистью наблюдать за влюблёнными парочками. Они сплетали пальцы, обменивались такими тёплыми, живыми взглядами, смеялись над своими шутками. И я представляла, каково это — знать, что ты кого-то любишь, что ты кому-то нужен, что о тебе кто-то беспокоится. Знать, что твои чувства — настоящие, и они находят отклик. Да, и тогда существовала вероятность боли, ссор, расставаний. Но именно эти препятствия, казалось, и заставляли ценить каждую секунду простого человеческого счастья — прикосновение, взгляд, слово. Мне отчаянно хотелось это узнать. Но я познала только боль. Боль утраты, боль одиночества, физическую боль превращения. И больше — ничего. А что такое любовь? Этот вопрос терзал лучшие умы тысячелетиями. Поэты слагали о ней оды, художники пытались запечатлеть её на холстах, учёные — разложить на формулы и гормоны. Но однозначного ответа нет. И не будет. Потому что для каждого это чувство — своё. Оно состоит из мириад оттенков: из нежности и ярости, из радости и горечи, из полного самоотречения и внезапного эгоизма. Оно способно полностью перекроить человека, открыть в нём новые, неведомые даже ему самому черты. Оно живёт в привязанности к дому, в преданности другу, в безграничной материнской нежности, в страсти между мужчиной и женщиной. Любовь — это смотреть на одного и того же человека каждое утро и каждый раз открывать его заново. Это видеть мир его глазами. Это желание быть лучше просто потому, что он есть на свете. Жаль, что я никогда этого не почувствую. Никогда не узнаю, каково это — любить и быть любимой по-настоящему, без чар, без принуждения, без лжи. Но, знаете, в этом осознании был и свой горький плюс. Лучше уж познать боль от любви, чем пройти свой путь, так никогда и не испытав её. Волей-неволей по моей мраморной щеке скатилась единственная, прощальная, человеческая слеза. Хорошо, что в этом облике я ещё могу плакать. Ещё могу материально проявлять то, что осталось от моих эмоций. Меня вдруг стало давить всё это великолепие. Эти стены, обитые шёлком, эта душащая роскошь, эта позолота, которая кричала о богатстве, доставшемся мне нечестным, чудовищным путём. Я не такая. Я не высокомерная тварь, пьющая шампанское из туфельки. Всё это было чужое, наносное, не моё. Меня тошнило от этой показной красоты. Не таким я хотела увидеть Египет. Мне нужно было бежать. Подальше от этого храма порока. В какое-нибудь неприметное местечко, победнее, но сохранившее крупицу своего древнего, подлинного очарования. Туда, где пахнет не деньгами и кровью, а пылью веков, речной водой и печёной кукурузой. Я не могла больше оставаться здесь. Не могла дальше утопать в этом омуте собственной алчности и отчаяния. Твёрдо поднявшись с кровати, я подошла к окну и посмотрела на уходящее за пирамиды солнце. Решено. Завтра на рассвете меня здесь не будет.