Чудо сумеречного мира

Собираться мне пришлось недолго. Что, впрочем, и неудивительно — за душой у меня не было ничего, кроме того, что я надела на себя в тот роковой день. Ни безделушек, ни памятных вещиц, ни сменной одежды. Только я, моя новая, чудовищная сущность и тягостное одиночество. С первыми сумерками, окрасившими небо Каира в цвета угасающего дня, я допила последнюю бутылку и бесшумно слилась с наступающей ночью. Я не просто ушла — я сбежала. Сбежала от самой себя, от давящей роскоши, от этого гнетущего ощущения клетки. Я бежала очень долго, петляя по узким улочкам, стараясь не попадаться на глаза никому: ни назойливым гидам, ни уличным торговцам, зазывающим в свои лавки, ни тем более флегматично жующим верблюдам. Животные… они чувствуют малейшие вибрации опасности, улавливают запах хищника, исходящий от таких, как я. Каждое живое существо, кроме человека, знает этот запах. Люди же слепы и доверчивы. Их губит эта наивная самоуверенность. В школе я была вечной жертвой. Меня травили, и я так и не поняла — за что. Никто никогда не вставал на мою защиту. Наверное, если бы тогда, в той жизни, нашёлся хоть один смельчак, заступившийся за меня, я, быть может, вышла бы за него замуж, отдав ему всю свою нерастраченную нежность. Но время безжалостно меняет всё. Жертва сама стала хищником. Гораздо более опасным и страшным. Наконец, я сбавила шаг, свернув на набережную, что тянулась вдоль великого Нила. Под ногами зашуршала аккуратная плитка, а от воды потянуло влажной, чуть илистой прохладой. Невысокий парапет отделял сушу от тёмной, медленной воды. Вдалеке, словно тени, скользили по реке лодки. На противоположном берегу теснились дома, слепленные друг с другом так плотно, что, казалось, между ними не осталось ни единого прохода. А ещё дальше, у самого горизонта, царили величественные пирамиды. Последние лучи уходящего солнца ласкали их древние грани, отливая золотом. Как можно было создать нечто столь идеальное, столь грандиозное? Эта бедная, но полная древнего очарования окраина пришлась мне по душу куда больше, чем стерильный блеск отеля. По пути мне встречались ажурные арки, их узоры, выцветшие от времени, сплетались в замысловатые кружева. Вся картина была выдержана в приглушённых, пастельных, но удивительно тёплых тонах, и казалось, будто сам город шепчет тебе на ухо свои вековые тайны. Побродив ещё немного, я остановилась у странной, но на первый взгляд ничем не примечательной рощицы пальм. Её ограждала невысокая, но явно дорогая мраморная ограда. Видимо, хозяин этих мест был весьма богат, чтобы позволить себе такую причуду — вырастить посреди пустыни собственный зелёный оазис. Вроде бы ничего особенного, но что-то в этом месте вызывало лёгкое беспокойство, щекочущее нервы чувство. Я отвернулась к реке, облокотившись локтями на прохладный камень парапета. Странно, но я даже не подумала о том, чем буду питаться. Выпила все запасы разом. Внутри меня жила смутная, иррациональная уверенность, что всё как-нибудь устроится само собой. Кто не рискует… Хотя риск был велик — риск сорваться и обречь на смерть первого же встречного. Но что-то упрямо твердило, что я выдержу. Стерплю жажду. Сохраню свою тайну и не убью никого. Хотя внутренний голос, голос холодного разума, нашептывал, что рано или поздно мне придётся отнять чью-то жизнь, чтобы продолжить свою. Но я отчаянно хотела верить, что эта черта, черта окончательной потери человечности, где-то ещё очень далеко. Небо темнело на глазах. Ноги, закованные в потрёпанные кеды, начинали приятно ныть от долгой ходьбы. Это была живая, человеческая боль, и я ловила её, как дар. Чем дольше я смотрела на спешащих по своим делам людей, тем острее ощущала их хрупкость и ничтожность перед лицом вечности. Вся их жескокость, вся боль, которую они причиняли друг другу, была всего лишь игрой в «горячую картошку» — ты обжёгся и спешишь перебросить боль другому. Разве, если тебе самому плохо, стоит делать плохо остальным? В голове у меня назойливо крутилась мелодия из прошлой жизни. Birdy — «People Help the People». Энергия этой песни, её горькая правда как нельзя точнее описывала моё нынешнее состояние. Одному Богу известно, что скрывают те слабые и опьянённые сердца… Каждый хранит в себе какую-то тайну, какое-то сожаление о несделанном или, наоборот, о содеянном. Идеальная ассоциация. А потом шёл припев, от которого сжималось всё внутри. Люди, помогите людям… Хоть бы раз богатый подал руку бедному. Хоть бы раз сильный защитил слабого, а не унизил его. Жаль, что жестокость прорастает в сердцах ещё в детстве. Как же мне хотелось крикнуть им сейчас, образумить, заставить посмотреть на себя со стороны! Внушить им, чтобы они остановились. Чтобы прекратили травить тех, кто не может дать сдачи. Я давно разочаровалась в людях. Вряд ли им уже что-то поможет. Слишком поздно. Может, лишь когда мир начнёт рушиться, они наконец поймут это и сплотятся. Поймут, что только вместе — они сила. По логике вещей, я — вампир. Меня не должны волновать проблемы этого примитивного человеческого общества. Но, видимо, та часть меня, что когда-то увлекалась философией, всё ещё живо интересуется загадками человеческой психологии. Забавно. Я должна видеть в них лишь источник пропитания, способ поддержания существования. Но я вижу нечто большее. Что-то особенное, неразгаданное, что заставляет моё мёртвое сердце сжиматься от щемящей тоски. Люди, помогите людям, и тогда ничто вас не погубит… О, если бы я слушала только свой разум, о, если бы слушала только разум, я была бы холодна, как камень, и богата, как глупец, от которого отвернулись все добрые сердца… В этих строках я видела себя как на ладони. Действительно, если бы я полностью отдалась голосу разума, инстинктам хищника, вытравив последние остатки человечности, я стала бы поистине ужасным существом. Но я и так холодна и тверда, как камень, в прямом смысле этого слова. И так ли уж важно сейчас, кого слушать — разум или сердце, если я уже не та ранимая девочка? Факт остаётся фактом: от меня отвернулись все. Меня никогда никто по-настоящему не поймёт, не полюбит, не примет в свои объятия. Во мне будут видеть лишь нечто чужеродное, хладнокровное и кровожадное. Это угнетало, но, кажется, я уже начинала привыкать к роли волка-одиночки. Тем более теперь, когда это выражение обрело для меня двойной, буквальный смысл. Время не лечит. Время учит жить с болью. Ко всему можно привыкнуть. Одному Богу известно, что прячется в этом несущественном мире за потоками лжи и слёз, тысяча медленно умирающих закатов… Мне кажется, одиночество уже стучится в дверь. Никому не хочется быть одиноким, о, спаси меня… Действительно. Господи, спаси меня. Не отворачивайся от меня. Внезапно меня накрыло волной такого всепоглощающего одиночества, что перехватило дыхание. Оно преследовало меня и в прошлой жизни. Я и подумать не могла, что и теперь оно пойдёт за мной по пятам. Правда, сейчас к нему примешивался целый букет других чувств: страх, гнев, вина, стыд, скорбь, печаль… и наконец — горькое смирение. Мои мысли прервал чёткий, размеренный топот. Шаги, уверенные и быстрые, приближались ко мне по плитке набережной. — Почему вы гуляете здесь одна? — послышался мягкий, почти мальчишеский голос. Судя по тембру, говорил юноша лет восемнадцати. Но голос его был странным, не похожим на другие. В нём была какая-то глубокая, вибрирующая нота. — Простите, но я… — начала было я, стараясь говорить как можно безразличнее. — Русская, значит? Я угадал? — перебил он, и в его речи не было ни единой нотки иностранного акцента. Он говорил на чистейшем русском, и звучало это почти как песня. Я не решалась обернуться. Вдруг мне хватит одного взгляда на обнажённую шею под его ухом, чтобы потерять контроль? Тогда всё — пиши пропало. Всё так же глядя на лунную дорожку, дрожащую на тёмной воде, я ответила: —Да. Вы совершенно правы. — Впервые в жизни вижу не американскую туристку. В эти места обычно наведываются только они. А вот русских я здесь ещё не встречал, — продолжил он, и по звуку шагов я поняла, что он подходит всё ближе. — А что, вы не бываете в других районах Каира? — я старалась не поднимать взгляд, сосредоточившись на узорах на камне под локтями. Он уже почти вплотную подошёл к моей спине. — Иногда. Но очень редко. В основном… по особым причинам, — ответил он, и в его голосе прозвучала многозначительная пауза. — Только, пожалуйста, не подходите ближе, — я чуть повернула к нему голову, но глаза всё ещё упрямо опускала вниз. Не хватало ещё по неосторожности погубить этого странного юношу. — Почему же? — он замер на месте. — Я… больна, — если, конечно, вампиризм можно назвать болезнью. — И эта болезнь смертельно заразна. Ближе он не приближался, но и не отходил, застыв в шаге за моей спиной. — Я уверен, что любую болезнь можно исцелить. Это всё равно что почувствовать прохладный ветер с Нила, — проговорил он, и его голос прозвучал как ласковое мурлыканье. О чём он вообще говорит? Признаться, в его голосе было что-то необычное, манящее. И дело было не только в пьянящем аромате его кожи, который я чувствовала теперь совершенно отчётливо. — Это невозможно. В Египте из ветров бывают разве что песчаные бури. Это научный факт, — я всё так же старалась говорить сухо и отстранённо. И в тот же миг меня окутал лёгкий, прохладный ветерок, пахнущий речной водой и ночной свежестью. Он приятно трепал мои волосы, и по моей коже, вопреки всей её мёртвой природе, побежали мурашки. — У меня есть знакомый. Он врач. Уверен, он сможет помочь, — настаивал незнакомец. — Как это вообще возможно? — не удержалась я, и в моём голосе впервые прозвучало неподдельное удивление. Я уже начала было оборачиваться. — Я могу показать тебе куда больше, — прошептал он почти у самого моего уха. И в следующее мгновение случилось невообразимое. С низким, яростным рёвом он набросился на меня. Сработал чистый инстинкт — моё тело в долю секунды преобразилось, обнажив свою истинную, чудовищную сущность. Я была вынуждена защищаться. С такой же звериной скоростью, как у меня, он отшвырнул меня к той самой мраморной ограде, и я с силой ударилась о неё, едва не проломив камень. Оттолкнувшись, я ринулась на него, но он молниеносно отпрыгнул в сторону. Ещё несколько стремительных выпадов — и его клыки чуть не впились мне в шею. Только сейчас я со всей ясностью осознала — его сердце не бьётся. Из его горла вырывался непрерывный, низкий рык. Он вообще не дышал! На его лице были тёмные очки, но после очередного отражённого удара они слетели, открывая глаза — два полых багровых угля. Из оскаленного рта торчали две пары длинных, смертоносных клыков. Он такой же, как я! После серии молниеносных атак мне наконец удалось прижать его к земле. Мы свалились на плитку аллеи, шипя и рыча, как два диких зверя. Но когда я оказалась сверху, его ярость внезапно угасла. В его багровых глазах мелькнуло чистейшее изумление. — Ты… ты не человек! — выдохнул он, и в его голосе смешались испуг и какое-то странное, детское изумление. — Ты тоже! — ответила я, убирая клыки и отпрянув от него. Мои глаза были широко распахнуты. Невероятно. Я нашла себе подобного. Я не одна в этом мире. Существуют другие, такие же, как я!