Ушки, торчащие из-под шапки

      Когда Кили открыл глаза, он сперва даже не понял, что происходит и где он находится. Спину мягкой тканью, пусть и выцветшей, ласкала постель, голову обнимала подушка, а ослабшее зрение щадил далекий огонек приглушенного подсвечника. Промычав что-то нечленораздельное, юноша попытался пошевелиться, но малейшее движение острой болью проткнуло грудь. Сил, казалось, совсем не было, будто тело долго и весьма успешно тратило все свои ресурсы, выжав само себя, как пресловутый лимон. Пару минут гном старался находиться в сознании, но вскоре уснул.       Несколько дней подряд он то просыпался, то засыпал. Порой ему чудилось, что он слышал знакомые голоса. Кажется, говорил волшебник; иной раз он различал старческие интонации Балина, смешанные с другим, лишь где-то отдаленно слышанным ворчанием. Сознание играло нечестные игры со своим хозяином, то проясняясь практически полностью, то заволакиваясь непреодолимым туманом. И самым обидным было то, что этот туман нельзя было по-гномьи взять нахрапом: чем большим становилось сопротивление, тем глубже упрямец утопал в зыбких объятьях небытия.       В тот день он очнулся оттого, что его слуха достигло нечто странное. Будто тонкой мелодией, витавшей в воздухе, тихие переливы дудочки нарушали тишину вокруг. Сощурив глаза, Кили попытался различить окружающее пространство. Вокруг ничего не изменилось с прошлого раза: та же его кровать, та же древняя тумба у дальней стены и тот же стул… но только на этот раз не пустой. Откинувшись назад так, что несчастная мебель встала на две ножки, Бофур что-то наигрывал на своей любимой дудке. Мелодия была тихая и немного лиричная. Будто бы проявлять хоть толику веселья казалось невежливым и никак не подобающим ситуации.       — Ты чего тут… — еле ворочая языком, пролепетал Кили.       Услышав голос, Бофур тут же перестал играть и, вскочив со стула, подошел к товарищу.       — Кили! Дружище! А мы уж начали опасаться худшего… Думали, ты так и не проснешься, — яркие глаза гнома смотрели задорно и в дальнем сиянии свечей, греющих его спину, поблескивали затаенной радостью. Похоже, за младшего друга действительно волновались не на шутку.       Сперва Кили хотел спросить, что произошло на поле битвы, чем она закончилась, но это все было так глупо и даже не важно в этот момент. А потом он вспомнил.       — Скажи… Кто из наших… остался там?..       — Никто, — снова тепло улыбаясь своими лучезарными глазами, ответил Бофур.       — Значит… только Фили…       — Да нет же! Я же сказал — никто!       Сердце на мгновение замерло, а по телу пробежали волны мурашек.       — Значит… он… Значит, брат жив?..       — И Фили жив, и Торин!       — Торин? А что с ним? — после того, как Кили слепо бросился мстить за павшего брата, он так и не узнал, какая судьба постигла его дядю. От одной мысли, что с Торином могло что-то произойти, становилось страшно.       — Этот Азог Осквернитель едва не убил его, но Бильбо и наши подоспели вовремя! Сейчас он пока еще не пришел в себя, но Оин говорит, что это лишь вопрос времени.       — Ясно. А ты сам-то… чего здесь?       — Ах, это! — весело отмахнулся Бофур. — Двалин настоял, чтобы кто-то из нас постоянно дежурил у постелей раненых. Так сказать, на всякий непредвиденный случай!       — Ясно.       На секунду Кили успокоился, а потом… Вдруг сердце снова пропустило удар, когда он вспомнил свои последние минуты на Вороньей Высоте. Кили чуть было не подскочил в кровати, намереваясь во что бы то ни стало выяснить то, что волновало его сильнее всего, когда из коридора донеслись недовольные голоса.       Спорящие явно были настроены решительно и, судя по тону, осуждали слова друг друга. Беседа у них была не самой миролюбивой, и, видимо, в какой-то момент произошел накал. Двое гномов остановились около двери в комнату Кили, будто переводя дух и собираясь с новыми силами, чтобы секунды спустя вновь перейти в наступление.       — Неужели ты позволишь этому прохвосту рыбаку забрать наше золото? Ты, тот, кто всегда и во всем поддерживал Торина? У этих мерзавцев Аркенстоун! Мы должны его отвоевать, пока они еще слабы!       — Торин уже совершил такую же ошибку, Даин. И во что все это вылилось!       — Эти рыбаки не получат ни одной монеты Одинокой горы! Ни в обмен на сердце горы, ни просто так! Если этот Бард еще раз сюда явится, я велю четвертовать его прямо тут.       Повисла небольшая пауза, а потом знакомый тяжелый вздох прошелестел в темном коридоре Эребора. Балин явно на что-то решался, а затем…       — Пока наш король жив, у тебя нет такой власти, мой друг.       — Пока ни наш король, ни его наследники не в состоянии править своим королевством, я перенимаю на себя это временное право, — Даин, как всегда, был настроен решительно.       — Торин скоро придет в себя, а пока что как его советник я также близок к трону. И я считаю, что развязывать новую войну с жителями Озерного города безрассудно. Мы сами потеряли многих наших братьев в том побоище. К тому же золото действительно было обещано самим Торином. У Барда есть все основания претендовать на него.       — Ну уж нет! — выдохнул рыжий гном и, судя по звуку шагов, двинулся прочь. — Не бывать этому, пока я здесь!       — Ты ведь понимаешь, что этим ничего не добьешься… — Балин тоже последовал за строптивым собеседником.       Когда их голоса окончательно стихли, двое невольных слушателей воровато переглянулись.       — Что это значит? — не веря в то, что только что слышал, спросил Кили.       — Недавно приходил Бард, — поигрывая трубкой, стал пояснять Бофур, — и снова предъявлял право на часть обещанных сокровищ. Им там, в Дейле, похоже, совсем туго. И теперь Даин хочет идти войной на людей, а Балин пытается ему помешать. Возможно, что, если бы Бард сразу предложил в обмен Аркенстоун, все бы закончилось быстро, но он отчего-то темнит… Еще и Торин не может взять на себя обязанности короля, и поэтому происходят эти конфликты с нашим любимым Железностопом. Знаешь же, что после вас с Фили он ближайший наследник.       Гном затих, снова возвращаясь на оставленный стул, потом, как и прежде, откинулся назад, поднимая две передние ножки в воздух, и стал наигрывать очередную мелодию.       — Значит, будет еще одна война? А что эльфы? — вдруг перебил друга Кили. — Разве Трандуил со своим войском больше не стоит у наших ворот?       — Трандуил-то? Этот нет. Он увел своих воинов сразу после битвы. Я думаю, нам еще повезло, что никто из его приближенных не погиб, а то винил бы нас в смерти сынка! Словом, ни он, ни тот блондин, ни та рыжая девчонка, что тебя спасла, не пострадали. Ну оно и к лучшему! Нам меньше проблем…       — Она жива? — на этот раз Кили не справился с собой и подскочил как ужаленный. Рана тут же обожгла грудь, в глазах потемнело, и юноша даже не смог подавить вырвавшийся крик. Когда мучительные волны чуть стихли и он смог отдышаться, Кили заговорил вновь: — Тауриэль жива? Откуда ты знаешь?       Бофур немного смутился от такого неожиданного напора со стороны едва выбравшегося с того света больного, но он сам по своей природе никогда не был скрытным, наоборот, любя отдохнуть и беззаботно поболтать. Тем более, если Кили так отреагировал на невинную фразу, что может случиться, если он совсем переволнуется?       — Ну… лесного принца мы встретили, когда еще только бежали к Вороньей Высоте, а та эльфийка была рядом с тобой, когда мы тебя нашли. Скажи-ка, Кили, вы с ней сдружились, как я погляжу? Спасла тебя от яда, потом долго прощались на берегу, а теперь вот это? Ты что это, подружку себе завел?       Бофур хитро подмигнул, а потом снова продолжил наигрывать что-то веселенькое. Пусть мелочь, а даже смена репертуара с лиричного на задорный уже приподнимала заметно упавший дух обитателей Одинокой горы.       Такой недвусмысленный намек в любое другое время мог бы поставить королевского наследника в неловкое положение, заставить отнекиваться, отмалчиваться или попросту злиться, но время было именно это, и сейчас Кили волновали совсем другие вещи. Он мог бы задать сотню вопросов, лишь бы убедиться, что опасаться больше нечего; он мог взять с товарища слово, что тот не станет особо распространяться о своих предположениях; он мог бы выяснять, надеяться и мучиться. Но обилие событий и сведений, свалившихся на него, едва гном немного оклемался, было столь противоречивым, сколь необъятным, и ослабленный разум никак не желал взваливать на себя осознание всего происходящего. Где-то в душе скулила тревога о судьбе любимой, еще глубже трепетал страх о будущем его народа и народа соседствовавших людей. Мысль о мало известной участи брата и дяди также подтачивала корень самообладания. Словом, все эти новости обрушились на сына Дурина, как низвергается на головы несчастных поток воды из прорванной плотины: нещадно, ошеломляюще и смертоносно. Хотелось действовать, хотелось спешить и вмешаться, но что делать, когда тело приковано к постели, а разум кипит так, что захлебывается в собственном соку?       — Ты только не нервничай так, дружище, а то рана снова откроется, — участливо откликнулся Бофур, наблюдая, как меняется со временем лицо товарища.       Какая ирония: вокруг творится такое, а главный совет — не волноваться! И самое унизительное: это единственно верное решение.       «Ну что ж», — Кили мысленно сжал кулаки. Если пока что он не в состоянии что-либо предпринять, значит во что бы то ни стало нужно встать на ноги. И как можно быстрее!