Ушки, торчащие из-под шапки

      — Отец, что сказал лесной владыка? — воскликнула Сигрид, едва Бард вошел в дом.       Оглядев тут же насторожившихся своих детей, нескольких старых товарищей и эльфийку, мужчина обреченно вздохнул:       — Он передал нам одну телегу с продовольствием, но наказал впредь не обращаться к нему. Он сказал, что эта война стоила ему слишком дорого и более иметь к ней отношение он не намерен.       — Но как же так?.. — всплакнула Тильда, видя, как взрослые заметно посмурнели от этой новости.       — Что ты можешь на это сказать? — переведя взгляд на молчавшую до сих пор Тауриэль, спросил Бард.       В последнее время он, сам того не замечая, стал больше прислушиваться к мнению своей гостьи, если лесную деву, смело разделявшую с ним несчастья, можно было так назвать. Она не лезла с советами, предпочитая наблюдать издалека, но если Бард действительно не мог на что-то решиться, Тауриэль старалась помочь в меру сил.       — Только то, — она медленно отвернулась, — что большего вам не добиться.       Эльфийка, не задумываясь, сказала «вам», все это время отказываясь осознавать себя отщепенцем. Смириться в душе — одно, но признать во всеуслышание… Этого ее гордость пока допустить не могла. Да и дело было не только в ней. Это изгнание, эта борьба с судьбой и самой собой давались ей тяжело. Приходилось делать то, чего прежде не делала, приходилось принимать то, что раньше было неприемлемо. И в пучине этого чужого нужно было меняться, стараясь не потерять себя. Не разочароваться в самой себе, не отвернуться от той, кем пришлось стать. Одиночество, непонимание и горечь — каждый день был наполнен ими, и с них же начинался следующий.       Не желая больше подвергать себя муке, а заодно и напоминать всем присутствующим о решении ее народа, Тауриэль спокойно встала и вышла из помещения. Провожая ее тонкую прямую спину долгим взглядом, Бард все не мог понять, что думает об этой закрытой незнакомке, только кажущейся знакомой. Она была совсем другая, чуждая ему и его племени, но вместе с этим мужчина впервые за долгое время ощущал странное спокойствие за свою семью — такое же, как при жизни его жены. Тауриэль не делала ничего такого, не вмешивалась, но, тем не менее, Бард точно знал, что с его детьми не случится ничего дурного, пока рядом с ними эта девушка. Странные, однако, мысли… И совсем не своевременные.       Еще несколько секунд после ухода Тауриэль висела давящая тишина, а потом один из стариков — Перси, — служивший некогда смотрителем на заставе, задал вопрос. Главный вопрос, тенью нависшего меча сгустившийся в воздухе.       — Ну и что ты намерен делать, Бард?       — От Трандуила помощи нет, — словно мысленно перечисляя некогда реальные, но ныне утраченные возможности, твердо заговорил Бард. — Гномы не хотят исполнять данную клятву. Будь у нас обещанное золото, мы бы могли выторговать у того же лесного короля еду и теплую одежду… Что ж, похоже остается только одно, но и там мало шансов на успех.       — Что? О чем ты говоришь?       Бард нахмурился, обводя взором всех собравшихся. Нет, просто так озвучить, что Аркенстоун исчез, он не мог — об этом знали лишь доверенные люди. Теперь приходилось надеяться, что камень найдется, а пока…       — На севере, где река Андуин соединяется с реками Лангвелл и Грейлин, живет народ Эотеод. Почти полтысячелетия назад их предки перебрались в нынешний Рохан, но некоторые из тех либо остались в родных краях, либо вернулись по своей воле. Конечно, их не так уж много, но обратиться за помощью к ним мы можем.       — Ты думаешь, они нам помогут? — спросил Баин, пристально глядя на отца.       — У нас все равно нет иного выхода. Когда-то у нас были одни предки — может, для Эотеод это что-то да значит.       — Но ты ведь понимаешь, что до них путь не близкий? Пока туда, пока обратно — несколько недель, не меньше… — Перси устало покачал головой. Он был стар и в какой-то степени мудр, и закрывать глаза на то, что такой вот план — это слишком далекие перспективы, он не мог. Будущее благо — это хорошо, но есть хотелось именно сейчас.       — Я понимаю, друг мой. Но у нас и правда нет выхода, — Бард положил ладонь на сухое плечо старика и, снова оглядевшись, добавил уже более решительно: — Мне нужны люди, кто отправится на север. От них будет практически зависеть наша судьба. Лишь на них вся надежда. Выехать нужно будет как можно скорее.       Через несколько дней трое всадников выдвинулись в путь, покидая скорбный Дейл и неся на сгорбленных плечах ответственность за весь свой народ.       Как только, ни у кого не спрашивая позволения, Кили смог встать с постели, он первым делом навестил заметно окрепшего брата, наведался в опочивальню короля и все чаще и чаще стал появляться в коридорах Эребора. Гора давно жила своей жизнью, сбрасывая двухсотлетний гнет правления дракона. Каждый день ее обитатели решали все новые и новые вопросы, приспосабливались к незнакомой или давно забытой жизни. Пока Торин Дубощит пребывал без сознания, Даин Железностоп и Балин пытались переспорить друг друга, снова и снова перекраивая будущее королевства Трора. Наверное, если и был кто-то, способный своей волей поставить точку в их прениях, то этот кто-то, надев привычный серый колпак и оседлав своего скакуна, поспешно покинул Эребор, как всегда, ничего не объяснив и не обещая вернуться. Собственно, от Гендальфа никто другого и не ждал. Словом, Одинокая гора жила собственной жизнью, и в этой круговерти Кили отчаянно стремился отстоять свои интересы. Сжав кулаки и сцепив зубы, молодой гном усиленно старался вернуться в былую форму, не щадя ни себя, ни нервы окружающих. И вот, в один прекрасный день, понимая, что это абсолютно безрассудная, а главное, ненужная затея, Кили вышел за пределы крепости-цитадели и, все еще передвигаясь медленно и с трудом, побрел куда глаза глядят.       Но нет, его целью являлось не Лихолесье, что было бы вполне логично и ожидаемо от него — Бофур его убедительно заверил, что, когда они нашли тело младшего принца, битва уже совсем затихла, а значит, с Тауриэль не должно было ничего случиться. И все бы оно так: спеши к любимой, да живите с ней долго и счастливо, если бы, во-первых, не незажившая до конца рана и, во-вторых, не… страх. Да, именно страх. Самый обычный, неконтролируемый, не придуманный. Бредя по так называемой пустоши Смауга, Кили все не мог избавиться от стыдливого ощущения, что он боится встречи с будущим. Это там, на грани между жизнью и смертью, за секунду до падения в бездну, за одно слово, отделяющее любовь от долга — это там все было просто. Это тогда он мог не бояться быть искренним и знать, что того же вправе ждать и от нее. Это тогда, уходя на несколько дней — или навсегда? — он мог сказать то, что у него на сердце, потому что другого случая могло больше не быть. И тогда он точно знал, что его слова были поняты. Даже несмотря на молчание в ответ. И даже под конец, среди снега и камней, последний раз глядя на ту, кто заменила ему целую жизнь, а сейчас стоила этой самой жизни, он нестерпимо ощущал, как горела между ними эта странная запретная любовь. Любовь взаимная, искренняя, чистая.       Но сейчас… Сейчас волнения улеглись, он временно выпал из этого мира, а она… А где была она? О чем думала? Быть может, она его уже похоронила для себя или попросту забыла?.. Вдруг она одумалась, остыла и теперь ни за что бы не пожелала встретиться вновь? Это тогда можно было быть наглым, дерзким, самоуверенным. Потому что терять было нечего. Но теперь, обретя нечто важное… он безумно боялся, что потерял это. Юношеские страхи, скажете вы. И будете правы. Но кем, как ни молодым юношей, был Кили?       За такими несладкими мыслями прошел почти весь путь, когда гном вдруг понял, что нога ступила на лед. На лед, знакомый слишком хорошо. Воронья Высота… Она по-прежнему дышала холодом и отчужденностью. Все такая же заброшенная, такая же жадная до чужих жизней, такая же пустая. И даже тела поверженных орков, заметно присыпанные снегом, будто слились с ней, стали частью этой мертвой крепости, непонятным пятном вклинившейся в мир живых.       Страшные, жуткие воспоминания захлестывали с ураганной силой, когда Кили проходил мимо того места, где, как он думал, принял свою смерть его брат. Преисполнившись яростью — огненной яростью, выжигавшей глаза, — он тогда бросился вперед. Не важно куда, только вперед, только мстить! Образы и картинки былого нещадно утягивали юношу в этот бушующий вихрь, отчего кровь, как и в тот раз, магмой закипала в венах, раскаляя сердце, и Кили пришлось глубоко выдохнуть, чтобы вновь обрести контроль над разумом. Тяжело… Это все еще было тяжело…       Ноги сами собой шагали по разрушенным ступеням, позади осталась зиявшая, большая, темная дыра: похоже, кто-то когда-то провалился вниз. Юноша не помнил, куда именно он тогда бежал и где встретил Ее, но он нисколько не удивился, когда, выйдя из очередного темного коридора, очутился на небольшом плато. Он не мог помнить это место — все происходило слишком быстро, — но то, что это случилось здесь, он как будто знал. Кили даже не нужно было приглядываться внимательнее, чтобы разглядеть на каменном полу большое темное пятно. Черное и неприятное. И даже снег был не способен спрятать этот след. Если кровь и бывает красива, то только лишь тогда, когда проливается.       Странно это… Вроде бы, мертвое место, но оно будто бы жило воспоминаниями, туго связанными с ним. Они кружили в потоках морозного ветра, с шипением стелились по земле, прятались в выщерблинах разрушенной кладки, отражались от стен и улетали вверх, возносясь к небесам.       Неожиданно тяжелый сапог зацепил что-то маленькое, и это что-то, звякнув, поскакало по камням, пока не утонуло в пушистой пороше. Нагнувшись, Кили протянул было руку, когда догадка опередила тело.       — Это же… — гном взирал на круглый кусочек лабрадорита и чувствовал, как в животе закручивается новый мучительный узел. Неужели это правда? Неужели он потерял ее навсегда?..