Ушки, торчащие из-под шапки

      Как бы люди ни старались придать Дейлу сколько-нибудь жилой вид, город-призрак все никак не желал расставаться со своим страшным наследием. Окна некоторых домов были занавешены дырявыми полотнами, едва ли спасавшими от задувавшего холода, кое-где вился слабый пар котелков, но и он быстро растворялся в тумане зимнего дня. Разрушенные здания, почерневшие от копоти камни, серая и недружелюбная земля. То, что не было уничтожено, было разграблено мародерами, а что не забрали падальщики, то унес Алфрид.       Тихо ступая по улицам, которые теперь едва ли можно было так назвать, Тауриэль вышла к одному из дворов. Заброшенное и ничем не примечательное место, в центре которого, словно памятник древнему горю, стояла карусель. Черная от копоти и погнутая от пламени. Верхний купол свернут набок, а зайцы, утки и поросята, некогда призванные радовать детвору, теперь лишь навевали скорбь и наполняли душу горечью. Не зная, зачем это делает, Тауриэль присела на одного из них.       Хоть место и было тихое, ветер все же залетал и сюда, покалывая уши и кусая пальцы. Страшный враг — холод: его не проткнешь верным клинком, не споишь ядом, не одолеешь магией. Чтобы ты ни делал, он будет сильнее. И сейчас человеческое племя медленно, но верно проигрывало этому противнику. Поежившись, эльфийка ощутила, как на грудь скатились мягкие пряди волос — а раньше они всегда оставались невидимыми, покоясь за спиной. От этих ассоциаций Тауриэль снова поежилась и плотнее укуталась в свое пальто — то, что принесла ей Сигрид. Если бы не забота молодой девушки, лесная дева в одно прекрасное утро могла бы просто не проснуться. Эта незамысловатая одежда согревала, и хоть и были свои неудобства, как то, что теперь парные ножи стало несподручно носить за спиной, Тауриэль была действительно благодарна за такой подарок. И все же это было так странно — эта новая жизнь.       Поправив оружие, ныне занимавшее место в голенищах длинных сапог, Тауриэль перевела взор к небу: серое, туманное, низкое — что оно может поведать?       — О, Эру… Как такое может быть? Рожденная эльфами, вынужденная жить, как человек… И все еще любящая гнома… Кто же ты, Тауриэль?       Впервые за долгое время она позволила себе признаться. Признаться во всем: и в том, что так и не отпустила прошлое, и в том, что до сих пор не готова к будущему. Впервые за долгое время она позволила этой ноющей боли снова заползти в душу. Позволила истерзанному сердцу вновь кровоточить. И опять эта горечь!.. Былого не вернуть. Слышишь?!       — Былого не вернуть!.. — эхом откликнулись губы. — Не вернуть!       — Тауриэль?..       Она даже не шелохнулась. Тело просто замерло. Застыло. Даже дыхание остановилось где-то в груди, не смея вырваться наружу. Прошла секунда, другая… третья.       — Тауриэль… Это правда ты?       Этого не может быть! Это невозможно… Как?..       Тело буквально свело судорогой, когда Тауриэль обернулась, сотрясаемая мурашками и бешеным стуком сердца. Обернулась резко, жадно, будто вложив всю жизнь в это краткое движение. Всего лишь быстрый поворот головы, но разделивший реальность на «до» и «после». «До» была лишь равнодушная зима, тусклое будущее и пустая вечность. А «после»… после были эти непослушные волосы, колыхавшиеся в редких потоках ветра, это юношеское живое лицо и глаза. Глаза, в которых каждую секунду бился живой огонь души.       — Это действительно ты? Но что ты тут делаешь? — Кили, насколько мог, поспешно приблизился к эльфийке. — И почему…       Тут он увидел короткие рыжие кончики, стелившиеся по меховой опушке ворота, и внутри будто все сжалось.       — Кто это сделал? Зачем?!       Гном тут же стал озираться в поисках возможных виновников, но вокруг не было ни одного живого существа, и, в сердцах отбросив эту затею, он подался вперед, поспешно сокращая расстояние до застывшей Тауриэль. Резанувшая в груди боль тут же обожгла рассудок, но уже кипевшее варево из страха, непонимания и непередаваемого счастья быстрым потоком бежало по венам — и скоро, очень скоро оно доберется до головы. А впрочем, уже добралось. Все недавние терзания нагрянули с новой силой, но теперь их противник был прямо перед ними: вот она, сидящая так близко, что только руку протяни. И рука протянулась.       — Любимая… — пальцы будто коснулись льда, и в ту же секунду эльфийка словно ожила.       Тауриэль вздрогнула, слишком явственно ощущая чужое прикосновение на своей замерзшей щеке, а когда пришла в себя, перед ее взором расплывалась добрая и открытая улыбка.       — Как… Как такое может быть? — вокруг, наверное, стало холоднее, иначе отчего вдруг тело так задрожало, а губы отказывались подчиняться? — Ведь я же видела… Я же видела, как ты погиб… Как тебя уносили твои товарищи… Неужели…       — Погиб, да, кажется, не до конца. Надеюсь, ты не разочарована, — Кили снова улыбнулся, глядя, как медленно распахиваются ее глаза, отражая всю ту смесь ошалелости и непонимания.       — О могущественный Илуватар, неужели это правда? Настоящий… Живой…       Повинуясь инстинктам и тому, что так давно зрело в нем, Кили подался вперед, стремясь поцеловать эту любимую и так неудержимо желанную деву, но в последний момент остановился, виновато отведя взгляд. Ее лицо было на одном уровне с его собственным — лучшего момента не подгадаешь, — но было в этом жесте, как ему показалось, что-то слишком вольное и пока что непозволительное.       — Почему ты здесь? — стараясь скрасить неловкий момент, снова заговорил гном. — И почему вот это… — он коснулся своих волос, с жалостью глядя на то, что некогда было роскошными, длинными, рыжими кудрями.       Эти безобидные, на первый взгляд, вопросы разряжали резко воспламенившуюся обстановку, позволяя дыханию выравниваться, а вспыхнувшему вмиг волнению — медленно утихать.       — Отрастут, — как будто заученной фразой ответила Тауриэль, тоже делая вид, что ничего не произошло. Объяснить же, почему она находится в этом городе людей, да к тому же пока не собирается уходить, было куда как сложнее. — Но… как ты сумел выжить? Я же сама видела… Тот орк…       — Похоже, мне просто повезло. Нам всем тогда повезло!       — Всем?       — Торин и Фили, — пояснил Кили. — Им тогда тоже здорово досталось.       — Значит, — девушка подняла полный осознания взгляд, устремленный куда-то в пространство, — Король-под-Горой жив. Но знает ли об этом Бард?       — Бард? А он тут при чем? Или ты говоришь о том вопросе касательно золота?       Тауриэль не ответила, продолжая всматриваться в разрушенные стены Дейла. Если это правда и Торин Дубощит действительно все еще король Эребора, то становилось понятно, почему Бард никак не мог добиться желаемого. Хотя… неужели эта война так ничему и не научила гномов? Неужели они хотят развязать новый конфликт, еще не успев оправиться от старого?       — О чем ты думаешь? — мужской голос донесся как будто издалека, но, взглянув на собеседника, Тауриэль поняла, что Кили уже давно что-то говорит, только она не слышит.       Внезапно в голову пришла неожиданная мысль, что все эти междоусобные распри, этот дележ проклятых сокровищ, эти чужие проблемы — все это бесконечно неважно в сравнении с тем, что вот он, стоящий сейчас перед ней, живой. Живой по-настоящему, а не в ее мучительных снах, после которых она каждый раз просыпалась в слезах, но сама себя убеждала, что это от холода. Он живой, и в сравнении с этим все теряло свое значение.       Последние слова ее бывшего владыки были о том, что та боль, нещадно разрывавшая ей грудь, и зовется любовью. И отважившись жить дальше, она приняла решение нести эту любовь в одиночку, храня глубоко в сердце. Как теплый огонек, что согревает бездушную явь. Как доказательство того, что она тоже способна испытывать это… настоящее… Но как же, оказывается, неполноценна эта любовь, когда любящее сердце разорвано надвое! И как же щиплет глаза и колет солью губы, когда эти половинки срастаются…       Тауриэль улыбнулась, чувствуя, как подкатывают предательские слезы: наверное, сейчас ее глаза блестят действительно ярко.       — Только не плачь, — будто обращаясь к ребенку, произнес Кили, трепетно беря ее озябшую руку в свои. — Я же обещал, что вернусь. И я сдержал слово. Дальше все будет хорошо, клянусь.       Теперь уже обе женские ручки покоились в теплых мужских ладонях — недостаточно твердых для гнома, но вполне крепких для мужчины.       — И раз уж все осталось позади, я снова скажу тебе это… Пойдем со мной!       Едва выступившие слезы тут же замерли, не смея скатиться вниз. Как же это жестоко: она едва смирилась со своей судьбой, только-только научилась жить по-новому, как вдруг… Это нечестно: сначала все отнять, а затем поманить новой надеждой! Слишком жестоко…       Эти слова молодого принца заставили бы любое девичье сердце трепетать от счастья, но ее сердце испытало уже слишком многое. Слишком, чтобы без оглядки пасть в омут с головой. И утянуть за собой его.       — Я жить без тебя не могу! — не дожидаясь ответа, выпалил Кили. — Пока я не мог встать с кровати, я безумно боялся, что потерял тебя! Я боялся, что ты вернулась домой и больше я тебя не увижу. Прошу тебя, Тауриэль! Я больше не бездомный скиталец без крыши над головой, мне есть, куда привести тебя. Пойдем со мной и…       — Я не могу.       Такие короткие три слова. Почти такие же, как «Я тебя люблю», но совсем другие. Убивающие. Безжалостно.       — Почему?.. — испытывать такое счастье еще несколько секунд назад, а теперь смотреть, как оно песком проскальзывает сквозь пальцы. — Но как же… Зачем?..       — Потому что так будет лучше, — Тауриэль наконец поднялась с детской карусели и, старательно отводя глаза, шагнула прочь, но все еще удерживаемые «в плену» руки помешали уйти.       — Лучше? Кому лучше? Кто так решил?! — из трепетного и несмелого голос Кили заметно окреп. В нем проскользнули твердые и волевые интонации, растерянность и страх быстро сменялись гневом и непокорностью.       — Лучше нам обоим и в первую очередь тебе. И это мое решение.       — Что?.. — гном не мог поверить в то, что слышит. Неужели… неужели все то, что произошло… — Неужели все то, что произошло, ничего нам не показало? Неужели с того прощания на берегу ничего не изменилось?!       — Изменилось, Кили… Очень многое изменилось, — Тауриэль мучительно высвободила свои руки и отвернулась.       — Я не понимаю…       Если бы он мог видеть ее лицо, он бы заметил, как оно исказилось от боли и скорби. Но он не видел. И не понимал. А она теперь понимала слишком хорошо. Справившись с эмоциями, Тауриэль обернулась и даже улыбнулась — настолько, насколько смогла.       — Действительно не понимаешь… И я искренне рада за тебя. Я счастлива, что ты обрел наконец свой дом. Ты молодой наследник, и жизнь у тебя будет долгая и счастливая. И я не смею забрать это у тебя.       — Что ты такое говоришь?! Что значит «забрать»? Да я сплю и вижу, как ты разделишь эту жизнь со мной! Если тебя смущают мои сородичи, то они…       — Они никогда не поймут тебя. Они никогда не примут твой выбор и никогда не смирятся. Ты теперь королевский наследник, а я… Даже когда ты был всего лишь пленником, у нас было мало шансов, но теперь же их просто нет. И даже если ради меня ты готов оставить свою семью, я не прощу себе, что обрекла тебя на изгнание. Только не теперь.       Конечно же, он не понимал. Зато Тауриэль точно знала, о чем говорила, хорошо распробовав слово «изгнание» на вкус. Это неприятие своего народа, это одиночество… Отщепенец — и врагу не пожелаешь такой участи, не то что любимому. Проживать каждый день, зная, что ты чужой везде и для всех. Проживать каждый день, не имея больше цели. Ломая себя, приспосабливаясь и ненавидя себя за это. И пустота — в груди лишь пустота, растущая с каждым новым вздохом. И он хочет променять свое счастье, обретенное почти что ценой жизни, на это? Ни за что. И пусть он еще юн и наивен, это тяжелое решение примет она сама.       — Ты спросил, почему я здесь нахожусь, — Тауриэль сделала шаг назад. — Потому что у меня нет больше дома. Потому что мое желание помочь вам… тебе… стоило мне всего. Но я сделала свой выбор и ни о чем не жалею. Но я никогда не утяну тебя за собой, потому что ты не знаешь, что такое изгнание, и я не хочу, чтобы узнал. Никогда.       Кили не решался ответить. Во всех своих самых серьезных раздумьях ему и в голову бы не пришло, что Трандуил мог так поступить с той, кто спасла жизнь обычного гнома — его жизнь. Но ведь Тауриэль не сделала ничего плохого! Разве можно было изгонять ее?!       — Уходи.       Это короткое слово небом обрушилось на молодого гнома, ошарашивая и лишая дара речи.       — Прошу тебя… — эльфийка сделала еще несколько шагов назад, а потом развернулась и быстро зашагала прочь, будто опасаясь погони.       Но ее не преследовали. Все услышанное казалось Кили таким невероятным, что он никак не мог найти в себе силы осознать это, а когда очнулся, было уже поздно — улицы пустовали.       — Ну уж нет! — сжимая кулаки, отчего в груди снова заныла былая рана, с жаром прошипел юноша. — Я этого просто так не оставлю!