Ушки, торчащие из-под шапки

      — Вот так… — довольно откликнулся Кили, слезая со своего жеребца. Тяжелые сапоги тут же придавили снег, и юноша опустился на корточки. Пальцы играючи проскользили по отметинам на пушистой глади. — Четкие следы. Повезло, что погода стояла хорошая.       Кили поднялся, вглядываясь в сияющий горизонт. Солнце отражалось от белой пороши, нещадно слепя глаза и вынуждая щуриться, но все же позволяя различить множественные следы копыт и тележьих колес. Судя по количеству и глубине отпечатков, тут прошел большой отряд и с ним был обоз, но пустой.       Вдруг, всматриваясь вдаль, Кили заметил нечто странно-яркое, нехарактерное для монотонных белых просторов. Бросив свою лошадь, он рванул вперед, и через сотню шагов очутился на бывшем поле боя: вокруг валялись трупы серых волков, виднелись бурые пятна крови, впитавшиеся в пушистую пелену и обледенившие ее. Явных поводов для паники не было, но Кили все равно испытал страх: а вдруг здесь есть и Ее кровь?..       Хотелось гнать от себя эту навязчивую мысль, но перед глазами то и дело всплывали картины тяжело раненой эльфийки. Думать же, что она умерла, юноша просто не мог. Вскоре сзади раздалось ободряющее фырканье и шуршание чужих шагов, а секунду спустя жеребец ласково толкнул в спину своего товарища.       — С ней все в порядке, я уверен. Ну, дружище, в путь. Отдохнем потом, — Кили взобрался на лошадь и стукнул ее пятками по бокам.        Яркие звезды вовсю сияли с черного небосклона, освещая суровый необъятный север. Этот тонкий чистый свет настойчиво тянулся к земле, где его встречали бойкие языки алого костра. Оранжевые отсветы пламени бросали тени на ближайшие хвойные деревья, играючи теряясь среди острых иголок, сползая по старческой коре и наливая невидимой жизнью золотые капли смолы. Лес был небольшим — такие даже на картах не обозначаются, но это было удобное место для очередного ночлега, и потому Эотеод со своими попутчиками распрягли лошадей, нарубили дров, и вот уже несколько часов люди охотно предавались трапезе, греясь у костра и готовясь ко сну.       Тауриэль не спешила присоединиться к ужину, полусидя у края повозки и положив голову на твердый деревянный борт. С того случая с нападением волков прошло два дня, но она до сих пор ругала себя за беспечность. В конце концов, она сама изъявила желание сопровождать Барда в его поездке, и она сама подвергла опасности и его, и его дочь, и в итоге его народ! Эти переживания даже вытеснили на время скорбь об оставленном в Эреборе Кили.       — Этого не должно повториться, — шевеля одними губами, проговорила эльфийка, глядя в ночное небо.       Близи от телеги зашуршали шаги, и, обернувшись, Тауриэль увидела Сигрид.       — Не помешаю? — не дожидаясь ответа, Сигрид залезла внутрь. Переведя взор на молчаливую собеседницу, она улыбнулась и произнесла: — Ты все еще переживаешь из-за того случая? Но ведь там не было твоей вины — ты же защищала меня!       — Нет. Я виновата, и это было непростительно. Я подвергла вас риску, а это непозволительно для воина.       — Но ведь ты же не только воин, но еще и живое существо!       Обе замолчали, каждая слушая собственную душу и ночные шорохи зимнего леса. Вдруг Сигрид приподнялась и подсела ближе к Тауриэль.       — У меня есть небольшая идея, — она огляделась, уверяясь, что все свидетели далеко и заняты другим, и сняла шапочку Тауриэль.       — Что ты делаешь? Они же могут увидеть…       — Позволь помочь тебе.       Сигрид аккуратно развернула к себе рыжую макушку, а через пару секунд Тауриэль ощутила тонкие пальчики, зарывшиеся ей в волосы. Еще пару минут — и тяжелые пряди, ранее сдерживаемые заколками, рассыпались вдоль лица.       — Вот так! — Сигрид улыбнулась и протянула собеседнице два серебряных украшения. — Теперь даже если шапочка спадет, есть шанс, что волосы скроют твои острые ушки. А эти заколки снова наденешь, когда сможешь вновь беспрепятственно быть той, кем рождена.       Тауриэль неуверенно кивнула, принимая назад свою собственность и надевая ставший привычным головной убор.       — Скажи, можно у тебя кое-что спросить? Ты знаешь что-нибудь о любви?       Этот вопрос был столь неожиданным, что эльфийка даже замерла. Жестоко было спрашивать о таком, но откуда Сигрид было ведать?       Конечно же, она знала. Слишком хорошо… Тауриэль знала, чувствовала это каждый день, не в силах ни убежать от этого мучительного знания, ни жить с ним. Особенно теперь.       Веселое, задорное лицо Кили тут же всплыло перед глазами, в горле встал ком.       — Ты ведь не это хочешь спросить, — стараясь не думать о своих печалях, откликнулась Тауриэль. — Тебя ведь интересуют не я и мои знания, а некто особенный.       Сигрид смутилась, заправляя за ухо прядь волос.       — А это так заметно? И… что ты об этом думаешь?       — Ты спрашиваешь мнение бессмертного эльфа? Наша любовь отличается от вашей, — Тауриэль перевела взор к звездам, невольно вспоминая кажущийся теперь таким далеким разговор в темнице Трандуила. — Мы влюбляемся один раз и на всю жизнь. А если наш любимый погибает, мы можем последовать за ним, хотя Эру Илуватар и наградил нас бессмертием. Однако так происходит не всегда, и кому-то приходится идти своим прежним, вечным путем. У вас же все проще, ибо ваша жизнь, как и сама любовь, конечна.       Сигрид долго молчала, осознавая речи подруги. Своим женским чутьем она догадывалась, что такие слова шли не только из головы. Где-то чуть глубже само сердце будто нашептывало их в эти острые ушки, ныне сокрытые тканью — губы же просто повторяли услышанное.       — Наверное, печальная судьба у эльфов.       — На судьбу не жалуются, — не желая более продолжать этот разговор, откликнулась Тауриэль. — И если ты хочешь спросить по поводу молодого военачальника, то он — достойный выбор.       Она хотела сказать что-то еще, но мимо прошел сам Креон со своим товарищем, и эльфийка предпочла промолчать, проводив долгим взглядом двоих воинов. А Креон проследовал дальше, мимоходом взглянув на нее и чуть задержав взор на ее «падчерице». Ему сейчас было не до этого, и шедший рядом товарищ не позволял забыть о насущных вопросах.       — Я не понимаю твоих мотивов, Креон, — негромко говорил собеседник. — Зачем ты их взял с собой? Ведь все должно было быть совсем не так.       — Тише ты, Драг, — Креон быстро огляделся, но все любопытные уши были далеко — даже самые острые и длинные. — Ты дозорных поставил? Все как полагается?       — Насчет этого можешь не беспокоиться — и мышь не проскочит. Ты лучше ответь, что скажет твой брат, когда узнает, как все вышло?       — Что бы он ни сказал, я поступил наиболее разумно. Да, согласен, что все изменилось, но что мне было делать? Нужно было ориентироваться по ходу дела.       Мужчины замолчали, а после воин снова заговорил:       — Креон, ты можешь мне объяснить, почему мы возвращаемся назад с пустым обозом, когда он должен был быть полон гномьего золота? Разве не за этим мы выехали из Фрамсбурга? Разве не таким было ваше с братом решение, когда прибыли эти посланцы из Дейла?       Молодой военачальник вздохнул, снова кинув взор на своих солдат.       — Да, когда приехали эти гонцы и сообщили, что их сородичам нужна еда, чтобы пережить зиму, мы подумали, что это отличный шанс и отомстить алчным гномам, и обогатиться. А заодно и заполучить союзников, тоже пострадавших от действий этих подгорных жителей. Но кто же знал, что врагов будет гораздо больше, чем какой-то жалкий отряд?       — Вы должны были об этом знать! — вспылил Драг. — Не зря же…       — Тебе же известно, что все не так просто! — огрызнулся на него предводитель Эотеод. — Мы выехали вслепую, и эту вылазку можно считать разведкой. Теперь мы знаем, что Одинокая гора хорошо охраняется, и поэтому и возвращаемся домой.       — Но зачем мы тогда взяли с собой этого Барда? Он еще и свою жену с дочкой захватил! Да разве бабам место в таких походах?       — Женщин не трогай, — холодные серые глаза предупреждающе сверкнули. — Они не должны пострадать, ибо они здесь не при чем.       — Да больно мне они нужны! Я ведь радею за общее дело. А если этот рыбак создаст проблем?       — Не создаст. Ему тоже причитается золото гномов, а значит, он будет на нашей стороне в этом… споре. К тому же, снабдив людей Озерного города едой, мы создаем себе союзников.       — И когда ты намерен посвятить его в наши планы?       — По приезде во Фрамсбург. Думаю, там лучше всего, — на этом разговор подошел к концу, и Креон хлопнул товарища по плечу: — Пойдем к огню, поедим. Завтра опять в путь.       Эорлинги двинулись в сторону пирушки и увидели, что недавно упомянутые женщины присоединились к общей трапезе. Сигрид сидела на небольшом полене и смотрела на всполохи костра, когда ее окликнул один из солдат.       — Эй, красавица! Может, споешь нам что-нибудь? Такие милые девы с нами путешествуют, но вы не часто балуете нас звуками ваших голосов.       Сигрид смущенно глянула сначала на отца, как бы спрашивая позволения, а потом на подошедшего Креона. Ненадолго задумалась, набираясь решимости, и глубоко выдохнула. Была одна песня… Подходящая. Но на нее нужно было решиться. И вот, сделав глубокий вдох, Сигрид решилась.       «И глянет мгла из всех болот и всех теснин,       И звонко свистнут вожжи вдруг над пегой парою.       Ты запоешь свою тоску, летя во тьму один,       А я одна заплачу песню старую.       Разлука — вот извечный враг бездольных грез,       Разлука — вот полночный тать счастливой полночи.       И лишь земля из-под колес,       И не расслышать из-за гроз       Ни ваших битв, ни наших слез,       Ни слов о помощи».       Сигрид пела, и ее мелодичный голос разливался по снежной поляне. Треск огня подыгрывал лиричному мотиву, и казалось, даже сам лес вторил красивым звукам. Слова срывались с уст, затрагивая даже самые тугие струны души, вызывая томительный отклик. Сигрид была молода, и ей казалось, что она чувствует все то, что хочет сказать своей песней. По крайней мере, глядя на молодого военачальника, она надеялась, что он ее понимает.       Но были и иные слушатели. И если одни просто наслаждались пением, то другие испытывали боль.       «Какой беде из века в век обречены?       Какой нужде мы платим дань, прощаясь с милыми?       И от чего нам эта явь такие дарит сны,       Что дивный свет над песнями унылыми?»       Тауриэль не поднимала головы, всматриваясь в пространство или даже в само время. Все события, изменившие ее долгую жизнь, сейчас перелетными птицами проносились перед глазами, помахав на прощанье крылом и оставив ее одну. Опять одну. Окутанную холодной пустотой и собственным бессилием. И что бы она ни делала, о чем бы ни думала, этому не было конца, ибо Он каждый раз преследовал ее, приходя в сновиденьях ночью и не отпуская днем. В шелесте ветра она слышала его дыхание, а в падающих ласковых снежинках читала его добрую улыбку. Все вокруг носило его имя, и все откликалось им. От него было не убежать. Но тогда…       А было ли правильным решение уйти?..       «Быть может нам не размыкать счастливых рук?»       Тауриэль сжала озябшие ладони, как будто ощутив чье-то прикосновение.       «Быть может нам распрячь коней на веки вечные?»       Она оглянулась. Туда, где в широких темных просторах лежал путь назад.       «Но стонет север, кличет юг,       И вновь колес прощальный стук,       И вот судьба разбита вдруг       О мили встречные…»       — Эй! — раздалось сзади, едва Сигрид замолчала. — Посмотрите, кто тут у нас!       Не успел никто опомниться, как эорлинг вытолкнул вперед чужака. Не удержавшись, тот рухнул коленями в снег, а когда поднял голову…