Ушки, торчащие из-под шапки

      Признаться честно, Кили был уверен, что его не поймают, но лошадь весьма не вовремя решила заартачиться и совсем уж не вовремя захотела заржать. Сидевшие у костра люди, конечно же, ничего не услышали, а вот дозорные оказались проворнее.       Поднявшись на ноги и отряхнув колени, гном огляделся. И пусть знакомых лиц было несколько, его взор оставался прикован лишь к одному-единственному. Жива и здорова — это самое главное. Казалось, за это время она еще немного изменилась: наверное, тому виной были полностью распущенные волосы и странная шапочка.       — Ты кто такой? Шпионишь за нами, гном? Отвечай, — вперед вышел Креон и сложил руки на груди, с высоты своего роста взирая на чужака.       — Шпионю? Не-е-ет, — расплылся в улыбке Кили: опасаться, казалось, было нечего, ведь раз его эльфийка путешествует с этими людьми, значит угрозы нет. — До вас мне нет никакого дела.       Он явно хотел сказать что-то еще, но вдруг замолчал, глядя на исказившееся лицо Тауриэль. Девушка не дышала: лишь широко распахнула свои зеленые глаза и едва видимо качала головой. Интуиция подсказывала, что что-то тут не так, но вот что именно?       — Разве ты не шпион из Эребора? Откуда еще здесь взяться гному? Эред Митрин, да и Мглистые горы ваши сородичи давно покинули, так что отпираться смысла нет.       Слова чужеземца доходили до Кили слегка с запозданием, просачивались сквозь воздух, будто через тугое масло. Ему было все равно, что говорил этот незнакомец: его волновало лишь то, почему его любимая так странно на него смотрит. Неужели она не рада его появлению? Неужели она и вправду решила отвергнуть его и его чувства?.. Но даже если и так, было в том оцепенении, что охватило Тауриэль, Барда и его дочь, нечто подозрительное, настораживающее. Чутье нашептывало, что тут есть какая-то тайна, но постичь ее суть Кили был не в состоянии.       Взирая на знакомого паренька, Бард все не мог понять, зачем тот пришел сюда. Неожиданное появление одного из неприятелей выглядело столь же странно, сколь неразумно: если жители Одинокой горы решили таким образом решить вопрос с Аркенстоуном и золотом, то путь они избрали весьма тернистый. Но все эти вопросы и сомнения вмиг растворились, стоило мужчине увидеть, каким взглядом Кили смотрит на Тауриэль и как та отвечает ему. Едва ли Бард ведал, что связывает этих двоих, но то, что они были друг с другом хорошо знакомы, скрыть не удалось. От того, кто знал, куда смотреть. И было видно, как испугалась Тауриэль, ведь назови ее этот гном по имени…       — Отвечай. Я жду, — Креон сильнее сощурил глаза, чувствуя, что упорное молчание пленника начинает нервировать.       — Не стоит о нем беспокоиться, — встрял Бард. — Я знаю его: он со своими товарищами приходил к нам с женой. Это было незадолго до пробуждения Смауга.       Слово «жена» проскользнуло для Кили практически незамеченным, хотя слабое воспоминание о том, что эта некогда упомянутая жена, по уверениям самого же лодочника, давно умерла, всплыло в памяти. Однако, как всплыло, так же быстро и погасло.       — Значит, он их лазутчик, — логично заключил эорлинг. — Откуда в этих землях взяться гному, да еще и одному?       — Зачем это им? — Бард изо всех сил старался не выдать себя и не позволить Кили одним неосторожным словом все испортить. — К тому же, будь он лазутчик, здесь были бы его товарищи. Слишком уж рискованно вести слежку в одиночку.       — Он точно был один? — обратился Креон к дозорным и, увидев кивок, вновь обернулся к Барду: — Не хочешь же ты, чтобы я просто так поверил, что он здесь оказался случайно, и отпустил его подобру-поздорову?       — Ты волен сам решать, но я говорю тебе…       — Довольно! Я не шпион! — Кили решил, что пора самому вмешаться. — Я действительно пришел из Эребора, но меня с ним больше ничего не связывает.       — Что ты хочешь сказать?       — Только то, что я имел несчастье впасть в немилость. Меня изгнал наш король, и отныне я сам по себе.       Гном старался выглядеть уверенно и смело смотреть в глаза настроенному враждебно северянину, но его шальной взгляд то и дело возвращался к милому лицу. Что она думала в этот момент, услышав его слова? Что бы сказала, не сковывай ее уста эта неизвестная тайна и, как будто, круговая порука?       — Изгнанник, значит? И что ты искал в этих землях?       — Ничего… Разве вольный странник не имеет права ступать на ту землю, которая ему желанна?       — Как бы такой шаг не стоил ему жизни, — Эотеод отвернулся, оглядывая своих людей, а потом покачал головой, пока его губы искривляла усмешка. — Я тебе не верю. Никто не может поручиться, что ты тот, за кого себя выдаешь, и не имеешь скрытых намерений. Знаешь ли, мне знакомо ваше племя.       — Я за него поручусь.       Все присутствующие удивленно обернулись, глядя на рыжую девушку. Тауриэль еще ни разу не вступала в общий разговор по своей воле, поэтому ее уверенный голос немало удивил мужчин. К тому же решительность простой женщины всегда неожиданна для сильного пола.       — Тересса? Ты? — хоть Креон никогда прежде не обращался к ней по вымышленному имени, он хорошо его запомнил.       «Тересса?..» — а вот Кили слышал его впервые. Память тут же услужливо подкинула странное слово «жена», и вот тут он ощутил страх. Самый настоящий. Глупое предположение, но, Саурон побери, какое навязчивое!       — Я могу за него поручиться. В свое время этот гном был тяжело ранен, и я лечила его. Я могу поклясться, что он не обманщик. Вам нет нужды опасаться его. Тем более, — несмотря на предательское волнение, Тауриэль владела собой превосходно, — едва ли один-единственный гном может служить угрозой такому сильному народу.       Лесть, смешанная с издевкой, подействовала, усыпляя бдительность и снимая напряжение. Воины тут же расслабились, а общая настороженность уступила место умиротворенности и бахвальству.       — Вы можете вернуться на пост, — наконец скомандовал Креон, и дозорные неспешно зашагали прочь, растворяясь в тенях ночного леса. Тут мужчина глянул на чужака и уже спокойнее продолжил: — Коли так, можешь уходить. Тебе повезло, что кто-то на твоей стороне, но впредь не надейся на их защиту. Засомневаюсь в твоей честности — и ты не жилец.       — Подожди-подожди! — такой расклад никак не устраивал Кили, и нужно было что-то предпринять. В конце концов, не для того же он проскакал весь этот путь, чтобы в итоге просто развернуться и уйти! — Мне все равно с вами по пути. Я не ожидал, что встречу тут своих друзей, но это случилось, и я хотел бы провести с ними время. Так или иначе, я все равно иду в ту же сторону — не думаю, что мое общество обременит вас.       — Пусть пойдет, — откликнулся Бард, буквально ощущая, как напряжена Тауриэль. Причины тому он не знал, но опыт и добрая душа помогали чувствовать чужие эмоции. Да и чего греха таить: он видел, как отчаяние исказило девичье лицо от последних слов эорлинга. Не хотел Бард вновь связываться с гномами, но человеческое сострадание к ближнему перевесило чашу весов. — Пусть пойдет с нами. Худа не будет, тем более что скоро наши дороги разойдутся.       Креон нахмурился. Кровная неприязнь к детям Ауле была сильна, да и тайные мотивы, все это время ведшие юношу, никуда не исчезли, но пренебречь словом своего будущего союзника и тем самым поставить под удар весь план было слишком опрометчиво, а беспечное отношение к боевым силам для молодого военачальника считалось непростительным. Эотеод развернулся, показывая, что разговор окончен, и давая тем самым свое молчаливое согласие.       Постепенно обстановка смягчилась: бойцы вернулись к прерванной трапезе, кто-то начищал оружие, другие проверяли снаряжение лошадей. Гнома оставили в покое, но каждый раз, когда Кили осматривался, нет-нет да замечал пару-две глаз, следящих за ним. Казалось, что наблюдают отовсюду, что каждый его жест, каждое слово не остается без внимания. Ну и как в таких условиях прикажете объясняться с любимой?!       Тауриэль сидела у костра, глядя куда-то в темноту леса. Можно было даже подумать, что происходящее ее нисколько не волнует, но когда Кили подсел рядом, от него не укрылись легкая дрожь тонких пальцев и напряженно сжатые губы.       — Зачем ты пришел? — не оборачиваясь и все так же глядя на огонь, произнесла она.       — А я думал, это больше не секрет. Я был уверен, что ты все поняла. Скажи мне, Тауриэль…       — Тересса. Так меня зовут теперь, — убедившись, что никто не подслушивает, негромко откликнулась эльфийка.       — Что все это значит? Почему другое имя, почему такая одежда, почему здесь?       — Ты так и не ответил. Зачем ты пришел? — Тауриэль наконец повернулась к нему, и в свете мягких золотистых всполохов было видно, насколько она взволнована.       — За тобой. Ты боялась, что, если мы будем вместе, я вкушу горечь изгнания, но теперь это произошло и так, и я не вижу больше причин для разлуки. Скажи мне… — Кили невольно сжал ткань штанов, — ты ведь все еще любишь меня?       Не выдержав, Тауриэль порывисто вдохнула, но слова так и не вырвались из груди, замерев где-то около сердца. Забился испуганный пульс, застучала кровь в висках, а ребра сдавило тисками. Эмоции рвались наружу! Но смертельная опасность кипела вокруг, и двое несчастных влюбленных тонули в ее пучине. Одно неверное слово, один случайный жест — и беда поглотит их обоих, перемелет, как жернова мельницы перемалывают муку. И останется только пепел, горелый запах и выжженные следы взрыва.       Чувствуя, что теряет самообладание, Тауриэль поднялась и пошла прочь. Ей нужно было побыть одной, нужно было подумать. Сердце сжималось от счастья и страха одновременно. Сердце рвалось наружу, тянуло назад, тут же ноя о неправильности таких порывов. Тело стремилось вернуться и забыться в объятьях любимого, а душа хотела счастья. И только разум твердил: «Нельзя». Нельзя. Не здесь и не сейчас. Не под хищными взглядами недругов, не подвергая опасности друзей. Но когда? Да и осмелится ли она на такой шаг?       — О, Эру… Что за игру ты ведешь? За что?       — Что ты здесь забыл? Что тебе нужно? Разве недостаточно несчастий твой народ принес нам? — Бард старался сохранять спокойствие, и выдержка позволяла, но в душе он злился. Злился и негодовал.       — Я не желаю тебе зла и пришел не ради этого. Я пришел за ней.       Взоры обоих мужчин тут же приковались к тонкому женскому силуэту, обрисованному огненным свечением.       — Зачем тебе Тауриэль? Она же эльф. Что вас связывает?       — Да, она эльф, — Кили никак не желал посвящать этого рыбака в свои любовные дела, не говоря уже о том, что сам невольно злился на Барда. Слово «жена» все еще не выветрилось из памяти, и тайная ревность невидимо подтачивала самообладание молодого гнома. — Но почему тогда она притворяется? Что здесь происходит?       Бард отвернулся, но заигравшие желваки выдали его нежелание говорить. И все же держать в неведении того, кто мог случайно или специально их выдать, было опасно. Пришлось уступить.       — Она вынуждена притворяться человеком, потому это Эотеод враждебно относятся к эльфам. Мне пришлось сказать, что она моя жена, иначе ее бы просто убили.       — Что?! — Кили едва сдержался, чтобы не закричать. Кулаки сжались, а глаза мгновенно вспыхнули, искажая лицо праведным гневом. — И теперь она здесь?! Ты взял ее с собой и подверг такой опасности! Да как ты…       — Это было ее решение.       В действительности Бард испытывал то же самое, что и Кили, коря себя за то, что не настоял и позволил Тауриэль так рисковать собственной жизнью. Еще и Сигрид, напросившаяся с ним в этот поход, постоянно заставляла волноваться за нее. Словом, Бард и глаз не мог сомкнуть, чтобы не беспокоиться о ком-либо. Но с Тауриэль все было сложнее: воспоминания о том, как она невольно подарила ему спокойствие, пока он сам радел за судьбу своего народа, все еще были живы в памяти, а слишком теплые чувства — такие неуместные и, похоже, безответные — не позволяли забыть и забыться.       Оба еще какое-то время молчали, а потом Бард произнес:       — Как бы там ни было, но дело обстоит именно так. Одно неосторожное слово может выдать и ее, и нас. Если ты не враг, ты сохранишь это в тайне.