Ушки, торчащие из-под шапки

      Едва победители достигли сводов величественной цитадели, та мгновенно ожила. Оставшиеся внутри гномы тут же воодушевились, увидев своих живых товарищей. Раненым немедленно оказали посильную помощь, павших в бою хоронили со всеми почестями. Пока хозяева Эребора совершали все необходимое, Бард с Креоном на время покинули гору, отправившись в Дейл. Им тоже нужно было кое-что обсудить, и будущие отношения между родственными поселениями были одной из животрепещущих тем.       А в Одинокой горе тем временем кипела жизнь. Печи пылали, кухни гудели потревоженными ульями, накрывались столы, готовилась еда. Все это время Торин, не принимая участия в общем ажиотаже, все больше пребывал в своих мыслях. И пусть неоднозначность союза с Эотеод заставляла иной раз хмурить брови, в первую очередь его занимали иные проблемы. Весь путь от Сумеречья до Эребора мужчина следил за своим младшим племянником, и если старший не вызывал опасений, ибо Двалину гном доверял, как себе, то вот за Кили Дубощит волновался. Его настораживал тот факт, что рыжая эльфийка везде сопровождала Кили и что сам Кили был отнюдь не против такой компании, если не сказать — счастлив. Торину уже было известно о нежных чувствах своего подопечного к лесной деве, но вот насколько далеко эти чувства успели зайти? К тому же еще оставался открытым вопрос изгнания Кили, и пусть это не выставлялось напоказ, выяснить отношения двум родственникам не мешало бы. И вот теперь, прохаживаясь возле трона и искоса поглядывая на бунтаря, Король-под-Горой думал, с чего бы ему начать.       — Кили, подойди ко мне, — тяжело вздохнув, наконец откликнулся мужчина.       — Не беспокойся, — тихо произнес Кили, сжав ладонь стоявшей рядом Тауриэль. — Я все решу.       Отстранившись от любимой, он зашагал в сторону возвышавшегося у трона дяди. Оставшиеся неподалеку Фили с Тауриэль с замиранием сердца взирали на двоих родственников, похожих настолько, что те никак не могли понять друг друга.       — Ты знаешь, о чем я хотел поговорить, — Торин пристально смотрел на племянника, ожидая его реакции.       — Знаю. И потому я хотел попросить у тебя прощения. Я не сожалею о том поступке, что совершил — повторись все это, я сделал бы то же самое столько раз, сколько понадобится. Но мои мотивы никак не оправдывают того, что я обманул тебя. И за это я прошу прощения.       — Я рад, что ты понял, — закрывая глаза на сомнительное вступление, ответил король. — А это значит, что твое изгнание окончено.       — Благодарю, Торин, но я хотел бы кое-что сказать. И тебе, и брату. Да и всем остальным, потому как скрывать ничего не собираюсь.       Все присутствующие тут же притихли, готовые с любопытством выслушать сообщение сородича: как показывал опыт, Кили вечно умудрялся с легкой руки подкинуть что-нибудь интересное в жизнь окружающих.       — Раз здесь собрались все мои родные и близкие, я хотел бы представить свою жену. Ее имя Тауриэль, и мы с ней сочетались законным браком.       Вот это была новость!.. Гномы даже замерли, продолжая дышать только на инстинкте. Но если боевые товарищи относительно пережили сюрприз младшего, то для дяди с братом это было настоящее потрясение. Фили замер, как пришибленный, медленно поднимая взгляд на стоявшую поблизости девушку. Он бы не поверил своим ушам, если бы не лицо Тауриэль: напряженное, встревоженное. Казалось, она волновалась за Кили даже сильней самого Кили. Но чем больше Фили всматривался в рыжую бессмертную деву, тем явственнее ощущал, как натянувшиеся нервы расслабляются. Было в ее облике нечто, что выдавало ее истинные чувства к его брату. Чувства сильные, глубокие, искренние. И пусть Фили не мог их понять, одно он мог сказать наверняка: их любовь каким-то образом настоящая. Странная, но настоящая.       А вот Торину осознание далось с большим трудом. Несколько секунд он старался взять себя в руки и, не замечая, что попытки тщетны, наконец произнес:       — Что это значит? Как такое может быть?       — Это правда, дядя. У меня теперь есть настоящая семья, есть любимая, — Кили уже чувствовал, что сгладить конфликт не удается, но все еще пытался улыбнуться. Однако с каждой секундой напряжение, нависшее в тронном зале, сгущалось все плотнее.       — Настоящая семья? — напористо повторил Дубощит. — А чем мы тебе не семья?       А вот и начались те самые сложности, о которых в свое время пророчила Тауриэль.       — Я не это хотел сказать… — постарался защититься юноша. Но было поздно.       — Когда это произошло? Где?       — В столице Эотеод. Нас обвенчали несколько недель назад.       — Что? Вас обвенчали люди?       — Да, и что с того?       — А то, — Торин окатил племянника гнетущим взглядом исподлобья, — что такой брак не может считаться признанным. Он был заключен по обычаям людей, а не гномов или хотя бы… эльфов. У нас другие порядки, мы чтим разные вещи, неужели ты этого не понимаешь? Но даже если так, ведь нет никого, кто бы мог подтвердить, что такой союз был законным.       — Я могу.       Этот негромкий, но уверенный голос заставил всех вздрогнуть и обернуться. Сперва никто не понял, откуда он донесся, но вскоре присутствующие различили в арочном проеме у входа в тронный зал высокую фигуру. Стройный, волевой, сопровождаемый своей свитой, Леголас медленно двинулся вперед, с каждым шагом все приближаясь к свидетельству власти короля Одинокой горы. Он приближался, и Аркенстоун, уже закрепленный на троне, казалось, вторил его поступи, сияя все сильнее и ярче.       — Я могу это подтвердить, — поравнявшись с двумя спорщиками, повторил Леголас.       Торин настороженно прищурился, оценивая лесного принца, в то время как Кили весь напрягся, не зная, чего ожидать от бывшего соперника. Опустив взор вниз, эльф посмотрел на молодого гнома. Это нахмуренное лицо, эти сжатые кулаки, плотно стиснутые губы он читал так легко, что становилось горько. Но горше всего было от осознания того, что сам собирается сделать. Это было и болезненно, и сладко — своими же руками рушить собственное счастье. Но юноша уже вволю насытился пустыми иллюзиями — воздушные замки давно рухнули. Да и не счастье это было вовсе — так, эфемерная мечта, что уже никогда не станет явью. Нельзя любить не взаимно, можно лишь тешить себя мыслью, что это любовь. Он же больше не тешился.       — Я видел своими глазами, как была произнесена клятва. Я слышал обет и могу поручиться, что этот брак законный. Я принадлежу к тому же племени, что и один из супругов, а значит, мое слово имеет необходимый вес.       Все свершившееся было столь же неожиданно, сколь невероятно. Тауриэль во все глаза смотрела на старого друга, не способная унять гулкие удары слева в груди, Кили так и остался стоять, отказываясь понимать происходящее, а Торин… Торин молчал. Долго молчал. Ему нечего было возразить, но и принять весть он просто так не мог.       — Надеюсь, Король-под-Горой, ты смилостивишься над этими несчастными, — будто не он только что резал ножом по собственной душе, спокойно продолжил Леголас. — Но я пришел лишь, чтобы передать, что мой отец желает тебе доброго здравия и успешного восхождения на трон. Надеюсь, когда-нибудь былые распри перестанут служить препятствием к дружественным отношениям между нашими народами.       Последняя фраза сложнее всего далась юноше, но он не мог ставить свои чувства и разбитое сердце превыше всего. Он не мог себе этого позволить. Никогда не мог и, пожалуй, еще долгое время не сможет. Таков удел благородных, таков удел великодушных.       Коротко кивнув, Леголас развернулся и безмолвно зашагал прочь. Проводив его пристальным взором, Торин вновь взглянул на своего племянника.       — Что ж… Вот, значит, как…       Поравнявшись с Тауриэль, Леголас неожиданно остановился. Они стояли далеко, чтобы их не слышали посторонние, и эльф заговорил:       — Я пришел попрощаться. Меня ждет Арагорн, и сегодня же мы отправляемся в путь. Гендальф просил сопроводить его, так что нужно спешить.       — Я… не знаю, что сказать… — сморгнув подступившие слезы, проронила девушка. — Ты сделал для меня, для нас больше, чем кто-либо… Hannon le [Благодарю тебя].       — Amle. Carnen im han amle na-erui. Ú-amin [Только для тебя. Я сделал это только для тебя. Не для него].       Леголас опустил голову и засунул руку за ворот своего кафтана. Через мгновение он извлек оттуда нечто и, взяв женскую ладошку, вложил это в нее. Мелодичный перезвон камней Ласгалена Тауриэль узнала сразу.       — Почему? Что это значит? Почему ты возвращаешь мне его?       — Потому что так повелел мой отец.       — Что? Владыка? — не могла поверить своим острым ушам эльфийка. — Но почему? Он же так жаждал вернуть его?       Леголас не ответил и собирался уже уйти, когда Тауриэль остановила его, легко перехватив за локоть. Странная мысль пришла ей в голову, а слова сами слетели с языка.       — Кому принадлежало это колье?       Секунды принц колебался, но потом поднял голову. Взгляды встретились, и он произнес:       — Моей матери.       Между ними двумя воцарилась глубокая тишина, и только где-то вдалеке раздавались голоса Торина и Кили, звучавшие как будто из другого мира.       — Леди Элерриан?.. — нетвердым голосом прошептала Тауриэль.       — Оно должно было принадлежать ей, это был подарок отца на их годовщину. Это украшение должно было стать символом их любви, настоящей любви. Однако… мать так и не дождалась подарка. Гномы, обещавшие смастерить его, отказались возвращать свою работу, а она сама покинула нас слишком рано… Сейчас это ожерелье — единственное, что служит отцу памятью о его былом счастье. Он об этом никогда не рассказывал — я сам узнал лишь недавно.       — Но… если это так… — Тауриэль с трудом подбирала слова, не в силах справиться с волной жгучих эмоций, вмиг всколыхнувших душу, — почему владыка отдал эту вещь мне?       Леголас помолчал, глядя вниз, на холодные полы Эребора, а потом медленно произнес:       — Если он так решил, значит так было нужно. Великие короли древности на то и великие, что они видят и понимают то, что не ведомо нам.       Сей довод не убедил Тауриэль, и она уже собиралась снова что-то возразить, когда Леголас ее опередил.       — Это ожерелье для моих родителей — символ настоящей и чистой любви. Если отец отдал его тебе, значит он сам этого пожелал. Значит, он хотел этим что-то тебе сказать.       Юноша коротко кивнул, на этот раз собираясь уйти насовсем, но помедлил. Возможно, стоит ей сказать? Ведь если они сейчас расстанутся насовсем, она может никогда не узнать… Стоит ли хранить тайну?       — Тауриэль… Не знаю, правильно это или нет… Но я должен признаться тебе кое в чем, — на лице девушки отпечаталось удивление. Такое искреннее, такое простодушное, что Леголас понял — не стоит. Улыбнувшись, он лишь произнес: — А впрочем, здесь моя воля уже не властна. Будет на то желание Эру Илуватара — ты сама все узнаешь.       Пока эльфийка не удивилась еще сильнее, он поспешил закончить этот разговор. Осталось лишь попрощаться. И прощание было кратким. Как и все то, что ныне связывало их.       — Будь счастлива, — пристально глядя на Тауриэль, произнес Леголас. — Настолько, насколько Ему это удастся.       И тихие шаги растворились в шорохе каменных полов.