вишня в сахаре

…

— Мне холодно, — дышит Юнги на пальцы, пробуя их согреть. За окном серая темнота и тяжелые тучи цвета графита. Не разобрать, двенадцать сейчас или шесть — утра или вечера. Зажигать свет в квартире нет смысла, и поэтому всё, что находится от окна дальше двух метров, тонет в мягком, сыром полумраке. Обогреватель сломался, а сезон отопления ещё не открыли. — Хочешь чаю? — Тэхён, не дождавшись ответа, направляется к раковине и наполняет чайник ледяной водой. У него на минуту немеют пальцы. Сегодня у Юнги в глазах обречённость и тишина. Тэхён чувствует кожей надвигающиеся тучи и что никакой обогреватель, даже самый мощный, не согреет сейчас Юнги. Он механическими движениями, задумавшись о наболевшем, достаёт из старого облезлого шкафчика кружки и кидает туда пакетики чёрного чая. Юнги его не любит, и Тэхён это прекрасно знает. Юнги из себя весь такой эфемерный, таинственный и неуловимый. Тэхёну это нравится, хоть и знает другую, резкую сторону этого непонятного существа. Юнги любит сладкое, иногда, раз в месяц, но очень обильно, а потом ноет, что болит живот, и весь остальной месяц питается космическими лучами. Тэхён их никогда не видел, но может представить, каковы такие деликатесы на вкус. Дотянуть бы до вечера, так угнетает эта серость. У них однокомнатная квартира — студия в старой девятнадцативековой постройке. Потолки под четыре с половиной метра и узкие высокие окна без подоконников. Их вырвали давным-давно. В правом углу стоит металлическая кровать с огромным количеством пледов и тумбочка со светильником, обтянутым узорчатой красной тканью, как родом из старых фильмов. В этом же углу они прибили к стене ковёр, который нашли рядом с мусоркой. И если посмотреть на медную соусницу, стоящую на тумбе, зажечь светильник и прижаться к ковру, можно на минуту почувствовать себя как в сказке. Юнги сёрбает горячий чай и смотрит в никуда. У него много дел, даже больше, чем он может сделать, но сегодня хочется лечь на деревянный пол с неровными высохшими досками и смотреть в потолок. Если бы ещё так руки не мёрзли. — Юнги, давай вернёмся домой? — Тэхён не выдерживает напряжения, которое копилось более двух недель. — Нахер тебе этот Питер сдался? Юнги смотрит на него с горизонтальной позиции, шкрябая отросшими ногтями одну из досок. Он может сказать всё, что Тэхён и так знает. О том, как стыдно будет вернуться с незаконченным универом, о том, что денег на билет и так нет, о том, что этот город его настолько поглотил, что вряд ли отпустит. А ещё может сказать, что отец Тэхёна с сына пылинки сдувает, помогает как может, даже нашёл семью у которой Тэхён может тут жить. Может, напомнить, что у него там только мать, которая тяжело работает и всем рассказывает, какой он гений, на режиссёра за границей учится. Он может, но молчит. Тэхён смотрит в окно, на двор с грязными лужами, нелепо одетыми детьми и их мамами, дорогими машинами и бездомными собаками. От этой картины безумно хочется домой, в Сеул, родную Корею. Там, где всё почти стерильно чисто, а продавщицы не смотрят на тебя, как на кусок говна. Но. Тут Юнги, который не может вернуться. Тэхён берёт Юнги на руки и заносит на кровать, кутает в разноцветные пёстрые пледы и тыкает носом в нос. Он зажигает лампу, трёт медную соусницу и спрашивает, чего сегодня хочет его повелитель. Быстро улавливает изменение в лице напротив с безразличного на весёлое и слышит тихое «сказку». Тэхён вынимает новую книжку из сумки и специально заслоняет обложку. Юнги вытягивает голову, как журавль, но так и не может разглядеть ни автора, ни названия. — Это про Нарнию. Говорят, классная вещь, — Тэхён поправляет плед и пристраивается рядом так, чтобы свет падал на страницы. Читает он вслух негромко, но с выражением, всё ожидая, что Юнги уснёт. Когда ему кажется, что тот уже отключился, тихо встаёт и направляется к выходу, забирая книгу с собой. — Не уходи. Без тебя я совсем замёрзну, — Юнги громко шепчет с закрытыми глазами. Он трусишка и надеется, что Тэхён этого не услышит. Но в звенящей тишине, разбавленной темнотой и запахом дождя, шаги замирают. Тэхён стоит. Думает. — Привет, — говорит он, садясь обратно на край кровати. — Ты мой ледяной. Если хочешь, я разожгу в тебе огонь без дров, растоплю твою Аляску со всеми снегами, что у тебя накопились под кожей. Научу тебя весне радоваться и каждому лучику света. И если позволишь, покажу всё, что неправильное, но наше, сокровенное, что будет только на двоих. Отдам тебе всё моё тепло и разделю на двоих неуверенность в завтрашнем дне. Всё, что пожелаешь, сделаю и то, что даже не снилось. Если позволишь. Я останусь. Юнги не дышит. — Останься.