Трудности выбора

После того, как Малфой вышел из кабинета, Гермиона успела уже и освободиться из ослабших веревок, и набросить на себя иллюзию, скрывшую жалкое состояние одежды, и причесаться, но в голове продолжала биться одна и та же мысль: „Что мне теперь делать?! Ну что же мне теперь делать?“. В отличие от явно впервые слышавшего о „Детего аморе“ Малфое, Гермиона прекрасно знала о свойствах этого зелья. Когда флакон разбился, она сначала испугалась лишь того, что теперь двадцать четыре часа будет возбуждаться от присутствия любимого человека, то есть мужа, Рона, или даже от мыслей о нем. Ситуация была бы, конечно, сложная, но справиться с ней было бы возможно. Но едва взглянув на своего заклятого школьного врага Малфоя, Гермиона ощутила невыносимое желание — низ живота сдавило, а между ног стало так влажно, как, кажется, не было никогда ранее. Она еще успела ужаснуться тому, что „Детего аморе“ подействовало на нее в присутствии „белобрысого придурка“, но тут же ей стало не до размышлений. Сорвав с себя одежду, она буквально набросилась на Малфоя, изнемогая от вожделения. Она ясно помнила, как насаживалась на член — длинный, но гораздо уже, чем у Рона, и потому куда более „удобный“ (Гермиона запоздало покраснела от такого определения, но тут же решила пока отбросить стыд и рационально обдумать создавшееся положение). И как Малфой выкручивал ее соски, и нажимал на клитор, и как он засунул член ей в рот — тут ее передернуло, и она поспешно использовала очищающее заклинание. Свежесть во рту принесла облегчение, но ненадолго. Воспоминания были слишком свежими и яркими. „Рон бы никогда, никогда не сделал такой гадости!“ — Гермиона в отчаянии обхватила голову руками, потому что думать сейчас о муже было невыносимо. Ведь разлившееся зелье своим эффектом ясно выявило, что она и раньше испытывала какие-то чувства к Малфою. — Чушь какая! — вслух воскликнула Гермиона, хотя и знала, что это не чушь. Еще в школе Драко Малфой удостаивался ее пристального внимания. Сначала просто потому, что это был вредный слизеринец, ненавидевший гриффиндорцев сильнее, чем большинство других слизеринцев. А еще он терпеть не мог магглорожденных, и потому первые годы в школе Гермиона воспринимала Малфоя лишь как врага — врага Гриффиндора, врага Гарри Поттера, да и своего собственного. А потом она чуть повзрослела, и стала замечать мальчиков — пусть и реже, чем интересные книги. Поэтому Гермиону потрясла случайно увиденная в коридоре Хогвартса сцена с целующимися Малфоем и его подружкой Панси Паркинсон, которую он бесцеремонно лапал за маленькие острые грудки, расстегнув ее школьную рубашку. Панси взвизгивала, но продолжала целовать Малфоя. Тогда Гермиона поспешно убежала и всю ночь размышляла о недопустимости и отвратительности подобного поведения. „В конце концов, у девушки должна быть гордость“, — ворочалась Гермиона в кровати, а ее собственная, едва заметная тогда грудь странно ныла. Все попытки представить саму себя целующейся с кем-то из мальчишек, потерпели неудачу. Но время шло, организм взрослел, и Гермиона начала заглядываться на мальчишек — исподтишка, опять же в перерывах между куда более важной учебой и еще более важными событиями, связанными с Гарри и Волдемортом. Впрочем, тогда еще все было относительно спокойно — настолько спокойно, что несколько раз Гермионе Малфой даже показался вполне привлекательным, особенно когда его губы не кривила мерзкая ухмылка. А его голос мог звучать вполне нежно и ласково — когда он обращался к девушкам со своего факультета. И хотя Гермиона прекрасно понимала, что Драко Малфой для нее навсегда останется если не врагом, так не другом, ее подсознание не подчинялось законам логики. Ее мучили сны, где он улыбался ей и даже обнимал ее, а однажды приснилось, как на каком-то уроке Драко раздел ее, выполняя странное задание из учебника, и целовал в таких местах, о которых было даже стыдно вспоминать. Утром Гермиона постаралась как можно быстрее забыть этот сон, но он повторился, а потом снова, и снова… И днем она невольно косилась на Малфоя, словно ее взгляд притягивался к нему магнитом. Даже Виктор Крам, польстивший ей своей влюбленностью, не смог избавить ее от Малфоя: когда Гермиона спустилась, разодетая, в бальную залу, она сразу разглядела потрясенное выражение бледного, вытянувшегося лица, и это доставило ей удовлетворение. Ее чувства к Рону существовали параллельно от ее мыслей о Малфое. Гермионе всегда хотелось иметь такую же "настоящую семью", как у ее родителей. Ее мать вышла замуж за отца очень рано, еще во время учебы в университете. Денег тогда не хватало, и они пережили немало сложных и даже смешных ситуаций, связанных с переездами в более дешевые квартиры или, например, попытками добыть бесплатные билеты в кино или театр. Мать была хорошей рассказчицей, и по ее речам Гермиона очень ясно рисовала себе образ молодого отца: немного неуклюжего, но доброго, мечтающего о простых вещах — крепкой семье, собственном доме, хорошей работе. Постепенно все у родителей Гермионы наладилось. Они закончили учебу, работа зубными врачами приносила неплохой доход, родилась дочь. И теперь, глядя на своего отца, Гермиона почему-то вспоминала о Роне Уизли, а в ее душе крепли привязанность и куда более сильное чувство, чем-то, которое она испытывала к белобрысому надменному мальчишке со Слизерина. Рон же ничего не замечал, и его вихрастую рыжую макушку слишком часто можно было видеть рядом с Лавандой Браун. Потом случилась смерть Дамблдора, и скитания вместе с Роном и Гарри, и не выдержавший трудностей Рон, бросивший их, и раскаявшийся, вернувшийся Рон, и битва за Хогвартс, и победа… Но и тогда, в усталости, заглушившей ликование, она успела заметить испуганного Драко, жмущегося к матери, и его враз постаревшего отца, на удивление беспомощно, как и сын, хватающегося за жену. И Гермиона почему-то слегка обрадовалась, что Драко жив, что с ним все в порядке, хотя должна была бы ненавидеть его только за то, что он приходился племянником Беллатрикс Блэк, пытавшей ее. Перед судом Малфоев держали в предварительном заключений. Впрочем, Нарциссу выпустили почти сразу, а на суде Гарри заступился за нее со свойственной ему горячностью, так что к концу слушанья всем стало казаться, что без вмешательства Нарциссы они бы и не победили Волдеморта. Впрочем, Гермиона не отрицала, что ложь Нарциссы о том, что Гарри погиб, сыграла важную роль в решающем сражении. Но когда на суде Драко Нарцисса Малфой появилась в окружении адвокатов, прямая и надменная, Гермиона была возмущена до глубины души. Эта странная женщина сидела с королевским видом, презрительно поглядывая на всех вокруг, а в какой-то момент встала и словно бы порывалась уйти, но ее удержали адвокаты. А ведь в то же время ее сын, Драко, находился на месте обвиняемого, сжавшийся и совсем несчастный. Подсознание Гермионы и тут сыграло с ней плохую шутку — оно заставило ее сочувствовать Малфою и ненавидеть его равнодушную мать. Драко за весь суд ни разу не поднял глаза и отвечал безразличным, усталым голосом, а Гермиона умирала от жалости к нему. И не помогали ни напоминания о его сумасшедшей тетке, ни о коварном отце, ни о подвалах в Малфой-мэноре, ни о противном словечке „грязнокровка“. Огромным усилием воли Гермиона заставляла себя не бросать сердитых взглядов на Нарциссу Малфой, бесстрастную и равнодушную, словно бы это и не ее сына могли приговорить к долгим годам Азкабана или даже смерти! Рон, ненавидевший Малфоев, тоже шипел неблагозвучные слова в адрес Нарциссы, да и в адрес Драко, но Гарри молчал, и Гермиона была ему за это благодарна. И только в конце судебного заседания, когда огласили приговор — огромные штрафы и запрет на год выезда из Великобритании, но, к счастью для Драко, не дальнейшее заключение в Азкабане — лишь в тот момент, на краткие секунды, Нарцисса Малфой внезапно растеряла свое безразличие. Она бросилась к Драко, расталкивая всех вокруг, и вцепилась в него с полубезумным выражением лица, что-то шепча ему. Гермиона была потрясена еще больше, чем мнимым равнодушием Нарциссы. За все судебное заседание мать Малфоя никак не дала понять, что тревожится за сына — ну разве что теперь стало ясно, что принимаемые Гермионой за высокомерие гримасы Нарциссы, ее попытки подняться во время судебного заседания, все это и было проявлением ее беспокойства и страха. Адвокаты уже поспешно аппарировали вместе с Малфоями, а Гермиона все еще размышляла: „Если за фасадом ледяной холодности Нарциссы скрывались такие горячие чувства к сыну, то не могло ли что-то скрываться за наглостью и грубостью самого Драко?“. Впрочем, Гермионе тут же стало не до Малфоев — последовали суды над другими Упивающимися Смертью, где она, Рон и Гарри выступали свидетелями и истцами. Да еще оказалось, что стерев часть памяти родителям и отправив их в Австралию, Гермиона не приняла во внимание множество мелких, но важных деталей, и, в итоге, ее бедным матери и отцу пришлось немало помучиться — их даже чуть было не поместили в психиатрическое отделение. К счастью, благодаря вмешательству Министерства Магии и специалистам по восстановлению памяти, все обошлось, хотя родители невероятно обиделись на Гермиону. Выстраивать доверительные отношения с ними пришлось заново, и это отняло много времени. А ведь еще нужно было перечитать толстые учебники, так как предстояло вернуться в школу и сдать выпускные экзамены. О Драко Гермиона вспомнила спустя долгие месяцы, уже на суде Люциуса Малфоя. Но тогда Рон как раз сделал ей предложение выйти за него замуж, и потому все ее мысли были заняты любимым женихом. Гермиона лишь мимоходом отметила, насколько похорошел Малфой за свое пребывание на свободе. Его отец, Люциус, тогда тоже отделался сравнительно легким приговором — ему пришлось отдать много денег в фонд помощи жертвам Волдеморта, но, на его счастье, судьи согласились засчитать как уже исполненное наказание то время, которое он просидел в Азкабане, ожидая заседания Визенгамота. Целый год Гермиона ничего не слышала о Малфоях — навалилось множество собственных забот. После свадьбы им с мужем надо было „притереться“ друг к другу, к тому же, возникли эти сложности в сексуальной жизни из-за слишком толстого полового члена Рона, а Гермионе было слишком стыдно обратиться к колдомедикам за помощью с такой щекотливой проблемой. Гарри уже поступил учиться на аврора, но Рон долго колебался, сомневаясь в своей пригодности к такой сложной профессии, и, в итоге, выбрал работу в магазинчике своего брата. Гермиона решила стажироваться в Министерстве Магии — ей казалось, что именно там она сможет принести много пользы обществу. Но так как она и сама толком не знала, чем хочет заниматься, то какое-то время просто кочевала из отдела в отдел, пока не добралась до работы с магическими артефактами. И тогда в дверь ее кабинета постучал Драко Малфой… Тут Гермионе пришлось усиленно начать думать о чем-то другом, так как ее тело, под действием зелья, возбуждалось даже от мыслей о Малфое. Она и без того уже напряженно терла ладонью промежность, а тут еще и соски сжались в комочки и болели, а воображение подсовывало Драко, потягивающего их зубами. „Это отвратительно, в конце концов, у меня есть муж!“ — отдернула она руку, но упоминание Рона сделало все еще хуже: в конце концов, зелье заставляло ее реагировать на любого ранее небезразличного человека. „И все же, хорошо, что разлилось не что-то другое, отчего я бы накидывалась на любого мужчину“, — облегченно вздохнула Гермиона, когда из-за двери раздался голос Пирсона: — Миссис Уизли, мне можно войти? У вас… все в порядке? Она тут же повторила запирательные чары, уже использованные Малфоем, и с трудом отозвалась будничным тоном: — Извините, мне нужно некоторое время побыть наедине. Наступила тишина — видимо, Пирсон обдумывал услышанное. Потом он неуверенно поинтересовался: — Вам нужна помощь? „Мне нужно, чтобы ты оставил меня в покое! Беспокоишься ты обо мне, как же… Скорее, переживаешь, как закончилась моя беседа с Малфоем — ведь наверняка это ты, дражайший Пирсон, помогал с артефактами этой белой крысе…“ — но не успела Гермиона придумать еще какие-то уничижительные слова для Малфоя, как ее трусики намокли, а сексуальное желание словно сдавило промежность. Съежившись, сдерживая стоны, под встревоженные вопросы Пирсона из-за двери, она терла свой клитор и просовывала пальцы внутрь, рыдая от неудовлетворенности и унижения. „Малфой и унижение всегда рядом“, — мысленно вздохнула Гермиона, едва ее немного отпустило. — Нет, спасибо, мне не нужна ваша помощь, — довольно нелюбезно ответила она Пирсону. — Я хочу побыть одна. Настырный Пирсон, наконец, удалился, и какое-то время Гермиона повторяла в уме классификацию магических животных, а потом — строение растений, исторические даты, и многое другое — лишь бы не думать ни о Малфое, ни о Роне… Что не очень-то получалось. К тому же, взгляд то и дело падал на стопку монет, которые Малфой сунул ей перед уходом. От одного вида денег Гермиону охватывало негодование, смешанное с возбуждением. Жалкая попытка Малфоя унизить ее, намекнув, что она вела себя как продажная девка, не удалась. В конце концов, он вел себя так же. Но то, что он с такой легкостью разбрасывается деньгами, возмущало Гермиону. Столько она получала за неделю. Внизу живота сжало особенно сильно, влага даже потекла по ногам. Гермиона запихнула пальцы внутрь, чуть ли не царапая себя, пытаясь болью перебить похоть. „Нет, я не могу сегодня дальше работать“, — воспользовавшись краткой передышкой между накатывающими волнами вожделения, она вскочила и ринулась в коридор, к каминной сети. Хотя лучше бы она аппарировала — по дороге ее все же перехватил Пирсон, и, неприятно улыбаясь и блестя маленькими глазками, долго и нудно пытался выведать у нее, что же они решили „с мистером Малфоем“. От упоминания Драко Гермиона потекла так, что невольно посмотрела вниз, на юбку, не появилось ли там пятно. Сходя с ума от сексуального желания, Гермиона нагрубила Пирсону и, отделавшись от него, все же смогла отправиться домой. Очутившись там, она прямо в гостиной упала на пол, раздвинула ноги и принялась мастурбировать, представляя себе попеременно то Драко, то Рона. От накатывавших оргазмов она кричала и извивалась, так что соседи наверняка все слышали, но сейчас ей было не до того. — Я не выдержу этого целые сутки, — поняла Гермиона, когда немного пришла в себя. Лихорадочно порывшись в ящичках с лекарствами, она накапала себе двойную дозу успокоительного, но это не помогло: уже через пару минут она снова ласкала себя перед фотографией Рона на камине. Мелькнула было мысль выпить снотворного, но Гермиона вовремя сообразила, что, в таком случае, ее ждут долгие часы эротических снов. В энциклопедии зелий упоминались антидоты против „Детего аморе“, но все они требовали длительного приготовления, а идти в аптеку она была сейчас не в состоянии. Да и казалось в высшей мере сомнительным, что у аптекарей будет в наличии уже готовый нейтрализатор такого редкого зелья. «Как я объясню Рону, что со мной творится?! — Гермиона быстро терла горящую промежность, напрягая мышцы влагалища. — И как я объясню ему случившееся со мной и Малфоем? То есть, я, конечно, вполне могу рассказать об эффекте зелья… Но поймет ли Рон, что то слабое половое влечение, которое я раньше использовала к Малфою, и которое „Детего аморе“ сейчас усилило — это влечение не имеет ничего общего с моей настоящей любовью к мужу?» — Гермиона вцепилась в свои кудри, пытаясь этой болью уменьшить боль все еще неудовлетворенного тела, усугубленную душевными терзаниями. Ей слишком трудно было вернуть хотя бы частичное доверие родителей, после того, как она призналась, что стерла им память и отправила их в Австралию ради их же собственной безопасности. И потому Гермиона боялась потерять доверие Рона, признавшись, что испытывала пусть и сугубо телесную, но страсть к Малфою. „Но почему, почему мне так нравится эта белобрысая сволочь? — двигала она внутри себя пальцами. — Ну понятно, что его свадебные колдографии в газете были выполнены прекрасным фотографом, и потому Малфой на них получился сногсшибательным, натолкнув меня на определенные мысли о нем… Жена у него тоже чудесна — интересно, он специально подбирал ее похожей на свою мать? Хотя, наверняка, ее выбирал папочка белобрысого хорька — сомневаюсь, что Драко Малфой проявил самостоятельность в таком сложном деле! Он трусливый, вредный, осторожный, противный, бледный… — она задергалась быстрее и снова кончила. — Интересно, а Малфою сейчас так же паршиво, как и мне? Хотя его, наверняка, ублажает сейчас чистокровная жена“, — Гермиона в отчаянии посмотрела на часы: Рон еще не скоро должен был вернуться с работы. Впрочем, она кривила душой, уверяя саму себя, что ей „паршиво“ — половину времени ей было очень даже хорошо, вот только отсутствие объектов ее сексуальной страсти доставляло мучения. Пока Рона не вернулся, Гермиона успела перечитать половину энциклопедии, пытаясь отвлечься, но появление мужа снова „прорвало плотину“ — она тут же потащила Рона в спальню, где, наконец, смогла получить разрядку на его члене, туго входившем в ее распухшее влагалище. — Это было чудесно, — Рон выглядел ошеломленным, но довольным. — Да-а… — несчастно проныла Гермиона, спрашивая себя, насколько же ее еще хватит. Внутри все болело, груди тоже болели, невзирая на выпитое анальгетическое средство. Выхода не было, и пришлось рассказать Рону о пролитом „Детего аморе“: — Понимаешь, я случайно уронила одно зелье, которое нам сдали, как темномагическое… — всхлипнула она, уткнувшись в крепкое плечо мужа. — И теперь на сутки я буду хотеть того, кто возбуждал меня и раньше… — Ничего себе! — присвистнул Рон. — То есть, это такое возбуждающее, заставляющее желать любимого человека постоянно? Гермиона замялась: — Ну… Не совсем любимого… — тут надо было бы рассказать о Малфое, но она просто не могла этого сделать сейчас, обнимая мужа, когда его палец скользил по ее маленькому чувствительному клитору. — К тому, кто возбуждал раньше… — промямлила она. — Ну да, — недоуменно посмотрел на нее Рон. — Или тебя возбуждают нелюбимые? — хихикнул он. Гермиона готова была расплакаться от снова росшего в ней напряжения, от невозможности объяснить Рону свою страсть к Малфою, и от невозможности объяснить ее самой себе. Возбуждение снова охватило ее, и, хныча, она дергала себя за соски, ритмично сжимая бедра. «Надо отправить Рона на поиски нейтрализатора зелья, может, он где-то найдет его… — вспомнилось было ей, но она тут же засомневалась: — А если аптекарь расскажет ему, как на самом деле действует это „Детего аморе“?! Нет, я не могу так рисковать! Если Рон узнает такое даже не от меня — это будет катастрофа», — она потянула палец мужа к своему клитору и вскрикнула, когда они соприкоснулись. — А чего это оно темномагическое? — Рон хитро улыбнулся: — По-моему, хорошая вещь. Нам бы пригодилась - ну, если понемножку использовать. Она покачала головой: — Нет, там способ приготовления очень мерзкий… Включает в себя кровь младенцев, — ее передернуло. Рон разочарованно протянул: — Жалко… А то мне понравилось. — Понравилось?! — Гермиона сердито оттолкнула его: — Конечно, тебе понравилось, но я снова возбуждаюсь, а у тебя он вон теперь какой вялый, — указала она на его член. Рон смущенно прикрылся рукой: — Ну… Если постараться, я смогу еще на разок-другой его поднять, — он подмигнул жене: — Ради такой красавицы почему бы и нет? Они снова занялись любовью, и Гермиона так и не решилась поведать мужу о приключившемся между ней и Малфоем.