Трудности выбора

„Я совершенно сошла с ума, снова — подумать только, добровольно! — согласившись на ужин с Малфоем“, — пыталась заставить себя испугаться Гермиона, но у нее плохо получалось. К своему удивлению она обнаружила, что проводить время в компании Драко Малфоя могло быть довольно приятно. Малфой почти не опаздывал, вовремя выполнял заданные ему поручения и вообще относился к своей работе вполне ответственно. О том, что он, возможно, еще и таскает из хранилища артефакты, Гермиона предпочитала не думать. В конце концов, у нее изначально было две возможности: сдать нарушителя своему начальству или принять навязанные Малфоем правила игры. Она выбрала второе — пусть и вынужденно, пусть под давлением и шантажом. Но менять теперь решение было бы глупо. "Тем более,  — оправдывала себя Гермиона,  — что в подвалах Малфой-мэнора, или где там Драко хранит свои ценности, артефакты находятся в такой же безопасности, что и в хранилищах Министерства... Да-да, разумеется, до появления нового Волдеморта“, — тут же, возражая, скептически бурчала она себе под нос и и клятвенно обещала что-то придумать, чтобы разрешить эту щекотливую ситуацию. Вот только, честно говоря, в последнее время ей стало не до сложных отношений между Малфоем и Министерством. Флер Уизли родила девочку, и они с Биллом все-таки перебрались в отдельный дом. Это невероятно расстроило Молли, которая, пытаясь утешиться, переключила все внимание на Джинни и Гермиону. Она ежедневно навещала дочь и невестку, помогая по хозяйству, но мешая душевному комфорту Гермионы. В самом деле, о каком спокойствии могла идти речь, если Молли не стеснялась переставлять вещи, книги и рабочие документы, и Гермиона ничего не могла потом найти. Молли забиралась в корзину с грязным бельем, устраивая стирку. Молли покупала косметические зелья, считая, что лучше знает, что нужно Гермионе. Молли давала советы сыну обо всем на свете. Молли вкусно готовила. Молли делала все для того, чтобы жизнь невестки и сына стала легче и беззаботнее, и именно это нервировало Гермиону больше всего. Она привыкла к относительной самостоятельности еще со времен школы, и потому повышенная опека неимоверно ее раздражала. Гермиона сердилась, нервничала, но не решалась указать Молли на ее нетактичность. Все-таки свекровь действовала из лучших побуждений. И не ее вина была в том, что Гермиона теряла аппетит и не спала ночами, вновь и вновь прокручивая в голове варианты несостоявшихся объяснений: „Молли, пойми, мы с Роном уже взрослые. Нам хочется, чтобы наша жизнь зависела только от нас. Чтобы только мы были вправе решать даже какой коврик постелить у порога или что приготовить на ужин“. Гермиона считала, что озабоченность комфортом младших детей переросла у Молли всякие границы нормального и превратилась в одержимость. Но если Джинни, также недовольная поведением матери, решительно пресекала все попытки вмешательства в свою семейную жизнь, то Рон с удовольствием принимал повышенное материнское внимание, чем обижал Гермиону. Да, она понимала Молли, неожиданно оставшуюся в Норе наедине с мужем и воспринившую это, после долгих лет заботы о детях, как одиночество. Можно было понять и Рона: наконец-то мать стала принадлежать ему больше, чем остальным братьям. Но Гермиона, чьи родители всегда давали ей свободу и не душили опекой, все же считала что их с мужем семейная жизнь должна принадлежать только им. Даже заняться любовью с Роном в дневное время становилось проблематичным. Например, на эти выходные, когда Рон, распахнув блузку Гермионы, облизывал ее соски, одновременно возбуждающе поглаживая бедра, неожиданно нагрянула Молли. Она, видите ли, решила "занести немного зелени для салата — витамины никому не помешают“. Одобрительно окинув взглядом слегка взмокшего, встрепанного Рона и покрасневшую Гермиону, инстинктивно прикрывавшую руками наспех застегнутую блузку — соски, твердые и торчащие, были бы иначе отчетливо видны — Молли, хихикнув, заметила: — Молодцы, стараетесь! Когда же мне ждать от тебя внуков, Рон? Рон шутливо подтолкнул жену локтем: — Да за мной не заржавеет. Это все Булочка… ой, прости, Гермиона, я не хотел, само вырвалось! Это все Гермиона упрямится. — Смотрите, не тяните с этим делом, как бы все, что нужно, не заржавело, — весело расхохоталась Молли. В ее словах не было ничего плохого, но Гермиону задело это бесцеремонное вмешательство в настолько интимную сферу их с Роном отношений. Еле сдерживая злобную реплику, она стремительно бросилась в ванную комнату, заперла дверь и словно обиженный на родителей ребенок просидела там до самого ухода свекрови, закрыв уши ладонями, чтобы не слышать встревоженных расспросов Молли. — Это было не очень-то мило с твоей стороны, — упрекнул Рон жену, когда она наконец выбралась из своего убежища. — Маме было неприятно. Она на тебя рассердилась. Гермиона хотела было ответить: „Я на нее тоже“, — но в последний момент прикусила язык. Молли была не виновата. „Она просто так устроена, она не собиралась меня обижать. Вот только это ее помешательство на детях уже пугает. Или я чего-то не понимаю?“ — недоумевала Гермиона, пока Рон снова снимал с нее одежду. Но теперь все ее возбуждение пропало, и поцелуи мужа воспринимались без особого энтузиазма. — Маленькие сисечки, — погладил ее грудь Рон, и она еле сдержалась, чтобы не отпихнуть его, мысленно возмущаясь: „Ничего не маленькие! Нормальный размер для моего телосложения. Большая грудь болталась бы на мне, как воздушный шар на столбе… Вот как на Астории Малфой — сама тощая, а груди хватило бы на двоих. Не иначе, Малфой использует ее как подушку“, — невольно представилось Гермионе. Хотя она тут же отчитала себя:  — Да какое мне дело до того, что там за грудь у Астории Малфой? Это некрасиво, обсуждать чужую фигуру, особенно такие особенности, с которыми сам человек ничего поделать не может, — строго выговаривала себе она. — И, в конце концов, мужа-то Астории все устраивает, зачем я лезу со своим недовольством? Хотя Малфоя, конечно, устраивает все, что можно использовать в сексуальном плане, а грудь его жены как раз… Нет-нет, все, хватит, что за ребячество — переживать о размере груди, как будто я снова подросток?“ — упрекнула себя Гермиона. Она попыталась отвлечься, думая о крепком теле Рона, сопящего рядом и натирающего ее собственную грудь с таким усердием, словно собравшись ее отполировать. Но перед глазами стояла Астория, и не просто Астория, а рядом с Малфоем, прижимающим жену к себе, целующим — глубоко и страстно… — О, тут у нас кто-то тепленький-мокренький, — радостно сообщил Рон, дотронувшись пальцем между полурасставленных ног Гермионы. Она зажмурилась, пытаясь отогнать видение Малфоя, его поджарого тела с бледной кожей, тонких запястьях, узких губах. Рон протискивался в нее, раздвигая стенки тугого влагалища, причиняя боль,за которой должно было последовать удовольствие. Гермиона представила себе, что это Малфой касается ее, проникает внутрь… „Стоп, стоп, это неправильно!“ — твердила она себе, но воображение не слушалось, подсовывая сводящие с ума эротические сцены с участием четы Малфоев. — Ты уже все? — спросил Рон, двигаясь быстрее. — А то я подхожу... — Нет, еще немного! — солгала Гермиона, которой на самом деле нужно было еще много ласк и поцелуев, чтобы дойти до пика. „Когда-нибудь я должна поговорить с Роном о том, что он слишком быстрый, а мне надо больше времени… Да, о таком стыдно говорить, но ведь это Рон, мой муж, он должен знать“, — пообещала себе Гермиона, неудовлетворенная, распаленная, все еще снедаемая страстью и видения Малфоя и Астории, Малфоя и себя… Неосознанно поглаживая свою грудь, пощипывая соски, слегка похлопывая себя по ягодицам и, наконец, проталкивая палец, затем другой, внутрь себя, Гермиона все ближе приближалась к оргазму — пока Рон, уставший и успокоенный, похрапывал рядом. — О-о-ох! — вырвалось у нее, и она выгнулась, отдаваясь своим фантазиям, в которых фигурировал полу-Рон, полу-Малфой. Но всю оставшуюся ночь она корила себя за „измену“ — как можно было думать о другом, представлять себе другого, лежа рядом с мужем? И не могла заснуть, зная, что наутро придется снова увидеть Малфоя, на этот раз наяву, во плоти, вдыхать запах его одеколона и, возможно, даже случайно касаться его. «Что за глупости?! Мне вовсе не нравится Малфой, — уговаривала себя Гермиона. — В школе я придумала себе романтический образ дерзкого красавца и спроецировала его на Малфоя. Это вполне объяснимо с точки зрения психологии: в подростковом возрасте взрослеющие девочки начинают осознавать себя девушками, им хочется признания их женских достоинств. А наивысшее признание — это быть оцененной, так сказать, „самым сильным из стаи“, самым заметным „самцом“ — или, в данном случае, юношей. Малфой выделялся, Малфой казался мне недоступным — разумеется, подсознательно я жаждала его внимания. Это был бы знак, что я настолько хороша, что даже он не устоял. Но это все в прошлом, теперь я взрослая женщина… Почему же мысли о нем не оставляют меня? Почему я думаю о нем… И даже, буду честна с собой, хочу его», — недоумевала Гермиона. Напрасно она пыталась, обняв Рона, отвлечься от навязчивых — не слабее, чем желание Молли заботиться о выросших детях — мечтаний о Малфое, об их близости. Между ног снова стало влажно, и Гермиона, уже без колебаний, опустила руку вниз, поглаживая себя. „Ладно, раз я призналась, что хочу Малфоя, теперь надо решить, что делать дальше“. Разумеется, о том, чтобы сойтись с Малфоем и речи быть не могло… Или могло? „Я замужем, я замужем, это бесчестно, подло и гадко!“ — корила себя Гермиона. Но не менее гадко было спать с Роном, представляя на его месте Малфоя. „Я люблю Рона. Это все из-за того, что я устала от недоговоренности между нами, от Молли, от непризнаниями важности моей карьеры, от всего“, — вздыхала Гермиона. За окном забрезжил рассвет, вскоре проснулся Рон, и, думая, что жена спит, осторожно поцеловал ее. — Я проснулась, — открыла она глаза, отвечая на его поцелуй. Они быстро позавтракали, болтая о всякой чепухе, и Гермиона удивлялась и ужасалась себе, потому что одновременно она думала о Малфое. Рон уже ушел, а она все еще не знала, что ей делать. „Хорошо. Для начала нужно проверить, так ли притягателен для меня Малфой в реальности, как Малфой в моих мечтах. Возможно, это просто образ, который манит меня, и за которым я не вижу настоящего человека“, — рассудила Гермиона. Весь рабочий день она была рассеяна и задумчива, пытаясь разобрать, действительно ли ее привлекает именно тот мужчина, что находился в ее кабинете, а не тот, которого она себе лишь вообразила. Ожерелье Вальбурги Блэк, несомненно дорогое и невероятно прекрасное, перебираемое бледными пальцами Малфоя, почему-то показалось Гермионе безумно сексуальным. Но ее немного отрезвил его рассказ о матери, Нарциссе. „Мы выросли в разных мирах, в разных условиях. Пока его мать красовалась на приемах и балах, мои родители учились и трудились, чтобы теперь получать хорошую зарплату. Его родители — чистокровные маги, а я… Нет, теперь я начала мыслить категориями Пожирателей Смерти! В конце концов, мой муж тоже чистокровный маг и это нам ничуть не мешает. Какая разница, кто чьи родители?“ — и Гермиона с нарочитой холодностью приказным тоном потребовала от Малфоя отнести артефакт в хранилище. Конечно, это было неосторожным решением — оставлять его один на один с несомненно ценной вещью. „Но не будет же Малфой настолько нагл, чтобы украсть ожерелье прямо у меня из-под носа!“ — хмыкнула она. Все, кажется, и впрямь обошлось. Вернувшись, Малфой даже растрогал Гермиону, попытавшись вникнуть в ее проблемы и выведать, из-за чего она тревожится. Неожиданно оказалось, что он вовсе не деспотичный муж, каким Гермиона воображала его себе, а очень даже заботлив и чутко реагирует на желания жены. Например, он поддерживал Асторию в стремлении реализовать себя в искусстве. И не требовал от нее немедленно завести ребенка, а ведь родители Драко, уж Люциус Малфой точно, наверняка хотели внука и наследника. Гермиона, смягчившись и расслабившись, вывалила на Малфоя чуть ли не все свои проблемы — которые теперь казались ей глупыми и мелочными. Все, кроме одной — той, которая касалась непосредственно самого Драко и ее чувств к нему. „Но я ведь даже толком его не знаю! — внутренне укоряла себя Гермиона, не прекращая рассказывать о своих треволнениях. — Я понятия не имела, например, об этой его вроде бы искренней любви к жене. А сколько еще тайн скрывается в его душе? Он для меня словно чужак, пусть мы и учились вместе. Кто он на самом деле мне неведомо... И, значит, это не любовь, я просто хочу его тело, что вдвойне отвратительно и неприемлимо, ведь таким образом я оскорбляю как Рона, так и Асторию. Она доверяет мужу и доверяет его коллеге по работе, то есть мне. А я… С другой стороны, Малфой подозревал, что жена ему не верна“, — вспомнилось ей  и, не успев сдержаться, Гермиона так и выпалила: — Кстати, а как там твои подозрения насчет неверности Астории? Развеялись? Малфой чуть смутился, но твердо заявил, что все в порядке, это были ложные сомнения. Вид у него был неискренний, и Гермиона с неожиданной вспыхнувшей к нему жалостью поняла: «Врет. Наверняка у Астории есть грешки…“ — эта мысль приятно грела ей душу. Малфоя было жалко и из-за этого хотелось его еще сильнее. Затем он неожиданно пригласил Гермиону на ужин. „Я просто использую этот шанс, чтобы разобраться, что я к нему испытываю“, — оправдывалась она, согласившись. Но и Малфой, кажется, уже не был так уверен в уместности своего предложения. Удивительным образом Гермиона нашла в себе силы подшутить над ним и даже слегка задеть. Хотя, наверное, она переборщила — не стоило говорить, что в школьные годы он был придурком. Но она нервничала и плохо себя контролировала. Когда Малфой держал ее за руку, чтобы не потеряться во время перемещения в ресторан, у Гермионы кружилась голова и пересыхало во рту от желания, страха и удивления собственной авантюрностью. Внезапно оказавшись на склоне горы, под которой расстилался явно не английский город с выглядящими сверху крохотными домиками, церквями и мостиками через длинную реку, Гермиона какое-то время не могла вымолвить ни слова. В вечерних сумерках загоравшиеся огни города добавляли романтики и таинственности в их странные отношения с Малфоем. — Где мы? — шепотом спросила она у Драко, забыв отпустить его руку. — Это Флоренция, — указал он на город. — Вон там — Палаццо Веккьо, а то, белое — собор Санта Мария дель Фьоре… Гермиона, к своему стыду, лишь слабо припоминала эти где-то слышанные названия, а с такого расстояния было сложно рассмотреть здания. — Кстати, вон там, — небрежно кивнул наверх Драко, — старое кладбище. — Что?! — от неожиданности вскрикнула Гермиона, разглядев нависающие над головой концы крестов, тянущиеся к небу. — Малфой, ты спятил?! Ты говорил, что мы будем… Что мы в ресторан… Что мы на ужин! Кладбище?! Малфой расхохотался: — Грейнджер, не будь трусишкой. Это туристическое место — кстати, магглы его очень любят, я думал, тебе понравится. Кладбище на самом деле очень старо и очень красиво, но сейчас мы туда не пойдем. Мы действительно направимся в ресторанчик, который расположен тут неподалеку — вон за тем валуном, по левой тропинке. Можем, конечно, пойти и по дороге, но сначала надо на нее выбраться. Тропинкой быстрее. Ресторан и впрямь обнаружился в указанном направлении, а поданая „настоящая итальянская пицца“ — по заверениям владельца заведения — оказалась действительно вкусной. Когда Гермиона похвалила салат и мясное блюдо, Малфой просиял, словно бы самолично все приготовил. Забыв о своих намерениях разобраться в своих чувствах, проголодавшаяся Гермиона уминала ужин за обе щеки, да и Малфой не отставал. Играла веселая музыка, за соседними столиками итальянские маги в расшитых бисером и перламутром, непривычно ярких мантиях яростно жестикулировали и жарко спорили о чем-то. Драко рассказал что-то забавное, и Гермиона, не слишком вникая в суть его слов, смеялась не потому, что было действительно смешно, а потому, что ощущала себя, впервые за последние недели, раскованно и свободно. — Давай потанцуем, — первая предложила она, и, ощущая его руку на своей талии, удивительным образом могла спокойно рассуждать о тех чувствах, которые вызывало в ней присутствие Драко — давнего врага и обидчика, но и давнего объекта вожделения и глупой влюбленности. Он тоже смотрел на нее, и на его обычно бесцветном лице появился слабый румянец, а глаза заблестели. „Он меня тоже хочет“, — непонятно чему радуясь (наверняка итальянское вино повлияло) поняла Гермиона. Драко кружил ее, прижимая все сильнее, его губы оказались совсем рядом, его руки, как в фантазиях Гермионы, стискивали ее бедра… «Да ты совсем обнаглела, милочка! — заявил так некстати прозвучавший в голове Гермионы голос разума и заставил ее резко отстраниться от Малфоя: — Извини, мне нужно в дамскую комнату, — непреклонно заявила она и чуть ли не бегом отправилась разыскивать туалет. И, запершись в кабинке, прячась теперь уже от Малфоя, Гермиона расплакалась от страха за себя и перед самой собой. Желание выходило из-под контроля: „Я хочу его. Я его хочу. Я ужасная жена. Я обманщица, гнусная лгунья! Я замужем, но я хочу Драко Малфоя, того самого Малфоя, в чьем доме меня пытали, того Малфоя, который обзывал меня, насмехался надо мной и устраивал всякие подлости... С чего я взяла, что он изменился? Он до сих пор считает меня грязнокровкой… А теперь еще и грязнокровной шлюхой, которая сама на него вешается!“ — Гермиона схватилась за голову: — „Несчастный всплеск гормонов — и я больше не контролирую себя! Где та разумная, холодная девочка, которая всегда знала, как вести себя с такими, как Малфой?“. После доброго десятка минут самоуничижения она все же вышла из кабинки и с ненавистью разглядывала свое заплаканное лицо в зеркале. — Шлюха, — наконец произнесла она одними губами и уничтожила холодной водой и колдовскими чарами следы своей истерики. Терпеливо дождавшийся ее Малфой вел себя предупредительно и отстраненно, словно бы не он тискал ее во время танца, не он смотрел на нее таким взглядом, что у Гермионы чуть не отказало благоразумие. — Ты в порядке? — довольно равнодушно осведомился он. — Да, — кивнула Гермиона, с вызовом встречая его взгляд. Но, как она ни старалась, не могла в нем найти ни презрения, ни снисходительности — по ее мнению, только так стоило смотреть на „грязнокровную шлюху“. — Сейчас подадут десерт, — предупредил Малфой. Гермионе больше ничего не хотелось: — Я наелась. Он усмехнулся: — Это становится традицией. Каждый раз перед десертом у тебя пропадает настроение. Гермиона смутилась. Все-таки это была не вина Малфоя, это она все себе придумала, она вела себя неприлично. А он просто хотел оказать ей этим ужином дружескую поддержку. — Извини… — она старательно поковыряла ложкой засахаренные фрукты с мороженым и даже заставила себя проглотить немного. Малфой вдруг бросил встревоженный взгляд на настенные часы: — Ох, уже поздно. Мне пора домой. Астория начнет беспокоиться. От этих слов Гермиону скрутил стыд: „Рон тоже наверняка удивляется, что меня так долго нет… Хотя я часто задерживаюсь на работе. Интересно, Малфой скажет жене правду о том, где он сегодня был?“ — она поднялась со стула, доставая кошелек. — Все оплачено, — ухмылка Малфоя рассердила Гермиону. Малфой влез в ее жизнь, в ее мысли, в ее фантазии, да еще и посмел оплатить за нее — как будто бы она была сама не в состоянии! — Ну-ну, Грейнджер, не дуйся, — снисходительно похлопал он ее по плечу. — Я Уизли, — огрызнулась она. Но его хлопки получились такими дружественными, без всякого сексуального подтекста, что Гермионе опять стало стыдно за свою „озабоченность“. — Гермиона, разреши? — подал он ей руку. Поколебавшись, она приняла ее и шагнула вместе с ним к камину.