Трудности выбора

— Тебя интересуешь только ты сама, да еще твоя дурацкая работа! — обвинял Рон, набычившись и уперев руки в бока. — Ни я, ни наша семья, ни наш дом, а только ты и работа! Карьера и успех — вот что для тебя важно! Тогда зачем я тебе нужен? Ведь ни любовь, ни отношения, ни уют тебе ни к чему! Дай тебе волю — ты будешь там дневать и ночевать, в этом твоем кабинетике! Гермиона молчала, хотя, при желании, могла бы подобрать нужные слова, успокоить его, объяснить, что любит, что никто, кроме него, ей не нужен… Но она молчала, потому что устала оправдываться даже перед самой собой, не то, что перед Роном. Ну да, вот такая она: интересуется карьерой и не любит домашнее хозяйство. И все равно, когда нужно, может и ужин приготовить, и в доме прибрать — в отличие от Рона, между прочим. Ну, а то, что ей, Гермионе, хочется иметь возможность использовать на практике с таким трудом приобретенные в Хогвартсе знания — разве же это не логично? Разве даром она пропадала на уроках, возвращалась во времени, используя хроноворот, чтобы успеть еще что-то выучить, еще что-то узнать. А теперь, по логике Рона, ей следовало бы удовлетвориться ролью хранительницы домашнего очага? Или, может, отправиться вместе с мужем торговать в лавке волшебных вещей? Ну уж нет, это противоречит всем ее стремлениям, всем ее мечтам. А муж, вместо того, чтобы поддержать, все больше давит на нее, требуя невозможного. Да еще и повод для скандала, устроенного Роном, казался ей незначительным. Да, она виновата, что забыла об очередной годовщине их свадьбы, но ведь общеизвестно, что мужчины-то тем более не вспоминают о таких вещах! И ее муж бы тоже забыл, но вмешалась Молли, тщательно отмечавшая все важные семейные торжества в особом блокнотике. Благодаря напоминанию матери, Рон за день до знаменательной даты, втайне от Гермионы, в спешке купил подарок и заказал столик в ресторане. Однако же, как назло, именно в тот день у Гермионы оказалось много работы — подвезли огромную кучу артефактов, найденных в каком-то схроне, и пришлось их в спешке сортировать и раскладывать по степени опасности. Еще и у Малфоя выдался выходной, поэтому дело совсем затянулось, так что освободилась Гермиона лишь ближе к полуночи. От усталости она валилась с ног, и именно потому не прониклась видом обиженного Рона, уже который час хмуро поджидавшего ее и успевшего с горя совершенно измять повязанный на шею галстук. В другой ситуации Гермиона бы покаянно просила прощения, но тут у нее хватило сил только вяло что-то промямлить в ответ на наигранно-бодрое заявление Рона, что они „все равно еще могут успеть в какое-то ночное заведение, где хорошо кормят“. Но для Гермионы ни о каком совместном с мужем ужине для нее не могло быть и речи — в глазах плясали черные точки от напряженного разглядывания различных темномагических побрякушек, а в голове гудело. По ее мнению, они вполне могли бы с Роном ограничиться празднованием годовщины в постели, обнимая друг друга и попивая сладкое вино, а потом бы он ел конфеты с ее тела, спускаясь все ниже и ниже… Рон же не оценил ее предложения и закатил скандал, съехав на любимую тему „ты-проводишь-мало-времени-со-мной“. Всласть наоравшись и обвинив Гермиону в бессердечии, равнодушии, карьеризме и себялюбии, он аппарировал прочь. Как подозревала Гермиона — к маме. Усталость и обида выплеснулось слезами, и, всласть нарыдавшись, чувствуя себя опустошенной и разбитой, Гермиона уснула — проспав на следующее утро все вопли будильника. Прыжки по комнате, в жалких попытках все же успеть вовремя на работу, не добавили ей хорошего настроения, а позавтракать она так и не успела. Злая и голодная, Гермиона снова весь день пыталась справиться с навалившимся объемом работы. Малфой снова не появился, хотя не предупреждал, что его не будет несколько дней подряд. Тогда Гермиона впервые пожалела, что он взят лишь на должность консультанта, а не штатного сотрудника, и не обязан являться на работу строго по расписанию. Без Малфоя не было ни кофе с пирожками, ни ехидных насмешек, ни настойчивого „А теперь расскажи мне, что у тебя случилось“. Не то, чтобы Гермионе очень хотелось делиться с Малфоем своими семейными проблемами, но эти его расспросы хотя бы создавали видимость того, что хоть кому-то на нее не наплевать. „Ничего, Рон успокоится и вернется, и мы с ним все обсудим, проясним все проблемы“, — утешала себя Гермиона. Но вечером Рон тоже домой не вернулся. Когда Гермиона поняла, что их квартира была пуста, что ей снова предстояло спать одной, то ее словно бы кто-то ударил под дых. Впрочем, вовсе не „кто-то“, а собственный муж, и осознание этого причиняло неимоверную боль. Первой мыслью было кинуться за советом к Гарри и Джинни — в конце концов, они друзья, они должны понять ее, должны подсказать, что делать. Но потом она испугалась, что Рон побывал у них первым и наговорил о ней всяких гадостей. „Джинни, конечно же, больше поверит ему, чем мне — она ведь его сестра. А Гарри… Мужскую солидарность еще никто не отменял, он наверняка будет на стороне Рона“, — уверяла себя Гермиона. В приступе самобичевания она даже принялась за генеральную уборку — и провела за ней всю ночь, так что на следующий день ее не оставляло приятное сонное отупение. Малфоя так и не было — даже Пирсон осведономился о нем — и это двойное отсутствие, Малфоя и Рона, больше чем обычно связывало их обоих в сознании Гермионы. Она сердилась на обоих и скучала по ним… И хотела их обоих - так, что, вернувшись в домой к вечеру, несколько часов мастурбировала в ванной, представляя себе попеременно то Рона, то Драко, таких непохожих друг на друга и таких теперь одинаково ей нужных. „Я должна кому-то выговориться“, — твердила себе Гермиона на третий день отсутствия Малфоя и Рона. Она уже готова была перебороть себя и отправиться к Уизли, чтобы разыскать мужа. „В конце концов, мы не маленькие дети. Если у нас есть проблемы — надо не прятаться от них, а решать их“, — строго заявила себе Гермиона, аккуратно спрятала все рабочие документы по сейфам и шуфлядкам, и приготовилась сразу из Министерства переместиться каминной сетью в Нору, чтобы разобраться в сложившейся ситуации. Но на пороге столкнулась с Малфоем. Выглядел он не лучшим образом — укутанный в шарф, несмотря на неожиданно теплую осеннюю погоду, с покрасневшей кожей и шмыгающим носом. Гермионе показалось, что он успел за эти дни похудеть, да и вообще выглядел несчастным и милым. Захотелось обнять его и позаботиться о нем, но вместо этого она холодно заявила: — Вас не было целых три дня, вместо одного, мистер Малфой. И, хочу вам наполнить, что на работу надо приходить с утра, а не к вечеру. Он состроил жалобное выражение лица и развел руками: — Прости, я простудился и заболел… Голос у него был хриплым, но Гермиона не сдавалась: — Ты мог бы прислать сову. Я же послала тебе целых три. Она прокашлялся и виновато опустил голову: — Мне очень жаль. У меня была высокая температура, я почти ничего не соображал, а моя жена не открывает моей переписки… Но ты здорово переполошила ее этими совами — она думала, у меня какие-то проблемы с Министерством. К счастью, родители ничего не заметили, иначе бы тоже разволновались. Гермиона пожала плечами, выражая этим свое полное безразличие к волнениям Малфоев. „Хотя, честно говоря, неудобно получилось“, — все же вынуждена была признать она. — Мне очень, очень, очень жаль. Я обещаю, что этого больше не повторится. Я действительно был не в состоянии и шевельнуться — все мышцы ломило, голос пропал, голова была тяжелая, — продолжал то ли извиняться, то ли жаловаться Малфой. — Правда, Грейнджер, я чувствую себя ужасно, что бросил тебя одну в такое время — тут мне в коридоре девчонка из соседнего отдела сказала, что выдались жаркие деньки, дел было невпроворот… Его слова о „жарких деньках“ неожиданно вызвали в воображении Гермионы серию развратных сцен с участием Малфоя, но она тут же приказала себе прекратить и успокоиться. — Хочешь, я останусь сейчас на пару часов и помогу? — умилительно округлив глаза, предложил Малфой. Гермиона невольно усмехнулась: — Оставить тебя наедине с артефактами? Малфой, ты никогда не убедишь меня в своих чистых намерениях, можешь не стараться. И пока в моих силах хоть как-то помешать тебе, я это буду делать. И потом, да ты на себя посмотри! Ты же еще не вылечился. Тебе надо немедленно вернуться в кровать, выпить горячего чаю с вареньем, принять средство от простуды. Малфой метнул полный сожаления взгляд на стол Гермионы и на еще не рассортированные коробки, подтверждая все подозрения о его настоящих мотивах остаться в одиночку в кабинете. Гермиона мысленно поаплодировала своей проницательности. Вообще, чувствовала она себя куда бодрее, чем еще полчаса назад. Слова Малфоя хоть немного скомпенсировали ей так и не услышанные пока извинения Рона. — Ладно, — слабым голосом сказал Малфой, и, в приступе кашля, прислонился к стене. Гермиона шагнула вперед и, еще не успев осознать свое движение, уже коснулась ладонью его лба: — Да ты весь горишь! У тебя температура… Есть какое-то лекарство с собой? Малфой покачал головой, снова закашлявшись. Гермиона размышляла, как ей быть. Отпускать Малфоя одного в таком состоянии не хотелось, но и о том, чтобы переместиться вместе с ним по каминной сети в Малфой-мэнор, не было и речи. — Ладно, сделаем так: пойдем сейчас и купим тебе противопростудное в аптеке, потом зайдем в кафе и закажем тебе горячего чаю. Как только тебе станет лучше, отправишься домой, — приняла она решение. Малфой безропотно подчинился. Взяв его под руку, Гермиона ощущала, как дрожит его горячее тело, видела, как неуверенно он ступает, слышала, как тяжело дышит. Жалость и нежность к нему захлестнули ее. — Малфой, ну какой ты идиот, так рисковать собой, своим здоровьем, чтобы заполучить какие-то жалкие магические вещички? Ты чем вообще думаешь? — выговаривала ему, но слишком мягко и ласково. — Прости… — прошептал Малфой. Его лоб вспотел, светлые волосы растрепались. Гермионе казалось сейчас, что ведет она не взрослого мужчину, а того самого вредного мальчишку ее школьных лет, который, все-таки, оказался не таким плохим. — Ничего, сейчас тебе станет лучше, — подбодрила она его. Лекарство, в спешке купленное у ближайшего аптекаря, сразу же подействовало, и вскоре Малфой уже с почти цветущим видом допивал свой чай с лимоном, с аппетитом догрызая последнее печенье. — Ты спасла меня, Грейнджер, — с улыбкой сказал он. Гермиона тоже расплылась в довольной улыбке. Мимо проходили посетители кафе, кто-то довольно громко дискутировал за соседним столиком, но для нее сейчас существовал один Малфой. — Не хочешь стать моим личным врачом? — пошутил он. Она шутливо согласилась: — Если ты будешь примерным пациентом. — О, самым примерным… Ее рука оказалась в его руке, и Малфой совершенно будничным жестом поднес ее к своим сухим, жарким губам. Сейчас Гермиона не была пьяна, не была под действием зелья, но ей не хотелось протестовать, как не захотелось возражать и тогда, когда Малфой поднялся и потянул ее к выходу: „Идем“. А потом, все так же крепко удерживая ее, аппарировал. И потом была светлая, как и ее чувство к Драко, как — Гермиона была в этом уверена — его чувство к ней — комната с неразожженым камином и пушистым ковром. И была широкая кровать, на которую Драко, не давая Гермионе времени на раздумья, уложил ее, целуя, поглаживая, доставляя удовольствие. Он расстегнул ее блузку и сдвинул бюстгальтер, и, как в мечтах Гермионы, целовал ее груди, облизывал соски, потягивал их губами. Гермиона сжимала в пальцах пряди его мягких волос, и кусала его за мочку уха — особенно тогда, когда его пальцы очутились между ее ног, сдавливая и сминая тонкую кожу. — Что мы делаем? — бормотала Гермиона, целуя его. — Драко, что мы делаем? — Любовь, — без тени сомнения отозвался он. И она верила ему в этот момент, и тогда, когда он проник в ее тело, когда взял ее, с силой толкаясь внутрь. — Я… я хочу… я хочу не так… — внезапно, задыхаясь, произнес Малфой, и Гермиона удивилась: «Как — не так? Разве можно хотеть „не так“? Это же и есть блаженство!». Но пальцы Драко вдруг стиснули ее соски так сильно, что от боли она чуть не задохнулась, и принялась вырываться — потрясенная, оскорбленная, ненавидящая его за то, что он прервал их взаимное удовольствие, что воспользовался ее беспомощностью. Гермиона била его, царапала, изворачивалась, и почти сползла с кровати, но он ухватил ее за ногу и притянул к себе, снова целуя и лаская: — Тише, тише детка, все хорошо, я люблю тебя… Просто немного изюминки. — Я не хочу такую „изюминку“, — сказала Гермиона, снова расслабляясь. Драко только засмеялся: — Глупости. Ты хочешь, я вижу это в твоих глазах. Он снова был уже в ней, снова на Гермиону накатывали волны сладостного удовольствия — и снова пронзила боль, на этот раз уже внизу. Но не успела она вцепиться в руки Драко ногтями, стараясь высвободиться, как он опять стал осторожен и внимателен к ней, и опять ей было приятно. — Тебе хорошо? — спрашивал Малфой, одной рукой выкручивая ее сосок, а другой массируя клитор. — Не знаю! — взвизгнула Гермиона, подаваясь к нему, насаживаясь на него. - Нет! Да! Драко… Драко… Она кричала, и его громкие стоны вторили ей, и то, что сейчас происходило между ними обоими, казалось Гермионе единственно верным в этом мире.