Дьявол у доски

— Кор, впусти! — Нет, не пущу, ты меня прибьёшь! — Не буду я тебя прибивать, дай мне зайти в мою комнату! — Ким, я уже взрослый для таких обещаний. Я не поведусь на твои провокации. — Впусти меня немедленно, Корин, иначе я тебе шею сверну!!! Негодяй малолетний! — И вот о чём я говорил?.. — КОРИН! Надо признать, Кор никогда не был трусом. Несмотря на смертельную опасность, братец удосуживается отпереть мне дверь в нашу комнату. Похвально. Хотя, говорят, что отвага — это доблесть храбрецов... или дураков. Я сейчас придерживаюсь второго мнения. Рывком толкаю дверь, едва в дверном проёме показывается малейший просвет. Кор тут же отлетает на противоположный конец комнаты, вскарабкивается на верхнюю койку нашей двухэтажной кровати и баррикадируется подушками. Надо же, он всё продумал, молодец. Но подушки тебя не спасут, Иуда. — Пожалуйста, убей меня быстро и не больно! — орёт он. Я швыряю школьную сумку на пол у своего стола, закатываю рукава, стаскиваю с тумбочки пластиковую бутыль с водой и запускаю ей в груду подушек, которые поглотили моего недоумка-братца. Наверное, со стороны я сейчас поистине страшна. Я вся красная от гнева, из косы выбились пряди, по жилам бежит яростный ток, но я слишком зла, чтобы обращать на это внимание. — Предатель! — кричу я, запуская в Кора следующим предметом — им оказывается новый альбом для рисования. — Да как тебя только Земля носит! Ты совсем стыд потерял? Откуда-то из-за груды подушек раздаётся сдавленное хихиканье. Тут я уже теряю последние капли самообладания. — Ах, тебе ещё смешно? — я быстрым шагом пересекаю комнату, залезаю к Кору на кровать, выхватываю у него подушку и колочу по нему что есть силы. Брат смеётся и кричит от паники. — Ну прости, Кимми, Кимми, прости! — тараторит он, уклоняясь от моих ожесточённых ударов. — Я не хотел издеваться... Просто так получилось... — Так получилось? — громыхаю я. — Да ты меня чуть в землю не втоптал своими шуточками! Ты опозорил меня перед новым преподавателем! Как тебе не стыдно? Он, наверное, теперь думает, что я какая-нибудь помешанная дурочка, которая втюхалась в него и теперь плетёт всей школе сказки о свадьбе! — Да ничего такого он о тебе не подумает, Кимми, — закатив глаза к потолку, заверяет меня Кор. — Просто решит, что у тебя клёвый брат, вот и всё. — Сейчас клёвый брат как следует получит у меня на орехи! — Ай, полегче, Кимми, мне больно! Больно, говорю тебе! Ай! Хватит! — Что здесь происходит? Громкий голос отца заставляет нас обоих подпрыгнуть на кровати. Мы с Кором синхронно поворачиваем головы влево и видим отца, застывшего в дверном проёме. На нём новая рубашка, пиджак и галстук, которые красноречиво дают нам понять, что обедать с нами сегодня он не собирается. Лицо его выражает лишь раздражённое недовольство. Он переводит взгляд с меня на Кора, и голос его становится совсем уж не мягким: — Прекрати бить брата и разложи подушки на место, Кимберли. Тебе пять лет? Тебе заняться нечем, я не пойму? Мать, бедная, с маленьким ребёнком весь день возится, ни минуты свободной, чтобы отдохнуть, ты хоть бы помощь предложила! А ты, Кор, вставай и иди к обеду. Я нервно сглатываю. Обида и гнев закипают во мне, но они пока что тихо варятся где-то на дне моего душевного котла: его переполняет страх перед отцом. Мать не отдыхает, видите ли. А ничего так, что у неё куча нянь и помощниц, которым она так выносит мозг своими нравоучениями, что я не знаю, кто устаёт больше: няни или Алия? И мне, видимо, отдых совсем не требуется, так можно понимать? Я же Ким-робот, Ким-у-тебя-через-пять-минут-новые-курсы-дочка. Я бы сейчас поспорила, кому из нас двоих тяжелее, но вступать в полемику с нашим отцом равносильно акту самосожжения. Нервы не выдержат и задымятся. Кор тихонько что-то бубнит себе под нос, но с места не сдвигается. — Корин, ты меня слышал? — глаза отца наливаются кровью, я чувствую, как он закипает и понимаю, что он вот-вот готов дать сыну приличный подзатыльник. — Я не пойду обедать, — упрямо отбрыкивается Кор, глядя в пол. Вся моя злость на него растворяется, подобно белёсой дымке тумана по утру, и мне становится жаль его. Всем сердцем я снова на его стороне. Потому что отец сейчас похож на разъярённого быка. Как же быстро он звереет перед работой... — Нет, ты ПОЙДЕШЬ обедать! И сядешь рядом с матерью и извинишься перед ней! Ты понял, что я сказал? — Ме-не... — Я не расслышал! — Понял. Он провожает Кора долгим презрительным взглядом, пока тот спускается с кровати, а затем делает один шаг вперёд и заходит в комнату. Чует душа моя, не к добру это, ой, не к добру. Родители вообще редко радуют своим присутствием нашу комнату. Я непроизвольно напрягаюсь. Мы с братом наблюдаем за тем, как отец медленно обводит взглядом нашу крохотную спаленку, и взгляд его при этом полон высокомерной брезгливости и отвращения; он словно видит всё это в первый раз и недоумевает, как его дети могли такое допустить: словно он разочарован цветами наших обоев, словно плакаты Кора с супергероями встали у него поперёк горла, словно наши старые детские игрушки и книжки в потрёпанных обложках позорят его славную репутацию иностранного бизнесмена. В этот момент я отчётливо понимаю, что он выглядит как отец, разочарованный в своих детях. Он подходит к маленькому деревянному столу Кора и берёт в руки пару его заляпанных кистей для рисования. На столе красуется также и его рисунок акварелью — маленькая рыбка в подземном царстве — вчерашнее нереально красивое творение; отец долго смотрит на него, а затем оборачивается к нам. И сердце моё ухает куда-то вниз, потому что я знаю, что сейчас начнётся. — Мне казалось, я достаточно внятно объяснил тебе, чего стоят твои занятия рисованием, Корин, — его голос настолько холодный, что я чувствую, как по моей спине бегут мурашки. — Вернее, что они не стоят и выеденного яйца, — отец переламывает напополам деревянные кисточки и швыряет их на стол так, что они с грохотом отскакивают от него и падают на пол. Кор вздрагивает, с его губ срывается прерывистый вдох. Мне сейчас так отчаянно хочется оказаться рядом, взять его за руку и увести на край света, как можно дальше от нашего полоумного отца с его неистовой ненавистью ко всему творческому, но я не могу. Мне остаётся только продолжать сидеть на кровати и наблюдать за этой сценой. Любое вмешательство сделает этот конфликт ещё более болезненным. — Но до тебя, видно, долго доходит, да? — орёт отец, уже не сдерживая голоса. Я вижу, как брат опускает глаза и начинает нервно кусать губу изнутри. — Видимо, надо объяснять популярно. На меня смотри! — кричит отец. И когда снова встречается с сыном взглядом, он берёт со стола его рисунок, разворачивается к Кору и медленно рвёт его напополам. Затем комкает и выбрасывает в мусорное ведро. — Вот, что я думаю о твоих мечтах, Корин, — ледяным голосом цедит отец. Во мне проснулась какая-то гордость за брата: Кор даже не шелохнулся. Но только вот что творилось у него внутри... Долее задерживаться в нашей комнате отец не намерен. Бросив на меня последний взгляд, он бросает: — Переоденься в нормальную одежду, приведи себя в порядок и идите на обед. У нас гости. Когда он уходит, громкий звук захлопнувшейся за ним двери ещё долго стоит у меня в ушах. Я тревожно наблюдаю за Кором: он стоит посреди комнаты и абсолютно неподвижен: мне кажется, он сейчас возьмёт и рассыплется на мелкие кусочки. Я слезаю с кровати, подхожу к нему и стараюсь взять его за плечи: — Кор... Он грубо отстраняется, направляется к своему столу и начинает сгребать в охапку свои принадлежности для черчения и рисования. Краски, кисти, палитры, глина для лепки и картон, отдельные рисунки и бумажки с карандашными набросками, лекало и транспортиры — всё собрано вперемешку и чуть не вываливается у него из рук. Лицо Кора жёсткое и непроницаемое, движения хаотичные, но решительные. Я стою и не могу понять, как ему помочь. Я никогда не видела брата таким. — Кор, что ты делаешь? Он молча кидает сверху на гигантскую кучу последний кусок резинового ластика, подходит к окну. и выбрасывает всё это наружу... Я стою с раскрытым ртом. Кор резко захлопывает окно, разворачивается, и я вижу, что лицо его белое как мел. Его руки трясутся. Он резко съезжает по стене, обнимает руками колени, роняет голову на руки и начинает плакать. Его плечи вздрагивают от судорожных всхлипов, и мне кажется, я готова душу продать, чтобы перенять на себя хотя бы половину его отчаяния. От одного взгляда на него у меня разрывается сердце. Отец — бесчеловечное чудовище, он так и не понял, что только что сломал своему ребёнку крылья. Я осторожно подхожу к брату, медленно опускаюсь на пол рядом с ним и легонько его приобнимаю. И Кор впервые даёт мне себя удержать.