Дьявол у доски

— И что это такое было, я вас спрашиваю? Тряпичное полотенце, подобно хлысту, рассекает воздух и звонко шлёпается о спинку обеденного стула. Сейчас она действительно страшна в гневе. Зелёное платье с неглубоким вырезом оголяет вздувшиеся на шее вены, лицо полыхает красками всех оттенков красного, серые глаза мечут молнии. Стук её каблуков по полу отдаётся в моей голове тяжёлым, болезненным гулом. Кор неподвижно застыл рядом со мной. Маленькая Алия, до этого игравшая в углу со своим кукольным домиком, бросает свои игрушки и закрывает уши ладошками. — Это что такое было? — снова кричит мать, не сдерживая ярости. Мы с братом продолжаем молча наблюдать за тем, как меняет цвет её лицо, когда она в порыве злости начинает сбрасывать с обеденного стола салфетницы и бамбуковые подстилки под тарелки. Её нечеловеческий взгляд снова обращается к нам, и я понимаю, что не знаю, как вести себя сейчас — любая реплика разозлит её ещё больше, а молчание только усугубит ситуацию. И всё же, я не знаю, о чём с ней говорить. — Что вы стоите столбом и молчите, как бараны?! Наверное, надо что-то сказать, что-нибудь сделать... Но я не хочу. Мать кидает на нас последний яростный, полубезумный взгляд, разворачивается, уходит в свою комнату и хлопает дверью так, что под нами ещё долго гудит паркет. Алия заходится громким протяжным воплем насмерть перепуганного ребёнка. Я стою бок о бок с Кором и наблюдаю, как вверх по каменному карнизу тянутся длинные трещины... *** Понедельник. Школьная столовая. Преисподняя всех преисподних, выдуманная самим дьяволом, и только мучительная природная жажда наполнить пустующий резервуар желудка хоть чем-либо может заставить меня в кои-то веки спуститься в это адово пекло. Кажется, здесь собралась вся школа. Младшие классы громко вопят за своими столами, едва обращая внимание на еду — у них явно есть дела поинтересней: я вижу Кора, громко скандирующего какую-то пафосную ересь на стуле и размахивающего во все стороны вилкой: без сомнений, в очередной раз возглавляет организованную преступную группировку против школьного запрета носить галстуки поверх маек. Завидев меня, он сардонически мне ухмыляется и заговорщически подмигивает своим товарищам, в сердцах запустив куском запеканки в толпу. Я улыбаюсь про себя и прохожу мимо большой группы рослых школьников, стоящих в очереди за обедом. Когда мне удаётся занять место за свободным столиком, я сажусь на жёсткий стул и протяжно выдыхаю. Впереди литература. Несмотря на то, что я уже очень давно не видела Шейна и даже успела по нему немного соскучиться, предстоящее занятие совершенно не вселяет в меня никакого воодушевления. А всё из-за матери, которая потребовала у меня объясниться с мистером Дэвидсом, что я вынуждена буду пропускать некоторые его занятия по причине того, что мне нужно будет готовиться к другим предметам. Точнее, выразилась она немного другими словами, и я мысленно «благодарю» миссис Браун за её слишком болтливый язык. Том сидит за соседним столиком в окружении привычной шайки своих друзей-подхалимов. Лесли жмётся к нему с правой стороны, опустив голову на его плечо и положив руку ему на колено; его взрывоопасный верный приятель Дилан молчаливо крутит в руках новую зажигалку Zippo, Моника поправляет макияж, разглядывая своё отражение в металлической ложке, а толстяк Луиджи рисует кетчупом неприглядную картинку на столе, периодически мерзко похихикивая и кидая на меня насмешливые взгляды. Всё понятно. Я искоса наблюдаю за Брауном. Сегодня Том кажется мне непривычно притихшим. У него тёмные круги под глазами, да и сам на вид он какой-то нездоровый: брови встревоженно приподняты, на лице застыло задумчивое выражение, а от былого задора не осталось и следа. Он неотрывно смотрит в свою тарелку, ровным счётом не обращая на Лесли никакого внимания. Я замечаю, что Дилану приходится два раза повторить свой вопрос, прежде чем Том понимает, что фраза была адресована ему. В какой-то момент он встречается со мной взглядом, и мне кажется, он слегка вздрагивает. Даже отсюда я слышу его резкий выдох. Кевин прерывает своё увлекательное занятие и спрашивает его о чём-то. Том лишь качает головой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. До конца обеда в мою сторону он больше не смотрит. Вот тебе и домашние посиделки... После пятнадцати минут столовая пустеет настолько, что можно было бы подумать, что всех похитили инопланетяне. Наверное, так оно и есть, если только инопланетяне эти имеют облик свободного баскетбольного мяча на открытой площадке или подъехавшего ко школьному входу фургончика с бесплатным мороженым. Компания за соседним столиком начинает понемногу собираться, оставив после себя настоящий Армагеддон. Это обычная картина, и никто из учителей и дежурных не спешит делать им замечание, хотя бы потому, что каждому из них ещё дорога жизнь. Я никуда не тороплюсь, наслаждаясь своим нахождением в стремительно пустеющем помещении, и с упоением погружаюсь в книгу, и только когда в столовой оказывается около пяти человек и мои нервы уже, казалось, почти пришли в норму, ко мне подсаживается Кевин Луиджи. А мне казалось, это утро не могло быть хуже. Я слегка опускаю книгу и встречаюсь с яростной, лютой ненавистью, сочащейся из его глаз. Его рот перекошен в неприкрытой агрессии, руки, свисающие по обеим сторонам тела, сжаты в кулаки. — Значит так, мелкая выскочка, слушай меня внимательно, — Кевин тихо цедит сквозь зубы. — Я не собираюсь заниматься с тобой всякой хернёй, что бы ты там себе ни напридумывала, ясно? — Возможно, для тебя это будет откровением, Кевин, но я тоже не горю желанием делать с тобой сценки... — Заткнись и слушай! Ты пойдёшь сейчас и скажешь этому Дэвидсу, что ничего не получится, поняла меня? Его тупая, безумная ярость настолько эмоциональна, что меня берёт заинтересованность. Я убираю книгу в сторону и наклоняю голову, стараясь казаться невозмутимой, чтобы не вызвать у него лишнего повода для придирок, хотя внутри у меня все нервы натянуты до предела. — В таком случае, раз ты так яро хочешь от меня избавиться, почему сам не подойдёшь к нему? Кевин с остервенением плюёт на стол: — Ты дура, да? Сама не знаешь? Он мне отказал! — Отчего же ты так уверен в том, что мне он не скажет то же самое? — спрашиваю я. К моему удивлению, Кевин начинает смеяться. — Потому что ты ж у нас грёбанная умничка, Ким! — несмотря на смех, его глаза всё равно остаются злыми. — Ты ж долбанная отличница, сучка. Они все тебя вылизывать готовы, лишь бы ты принесла им награды и медаль! Меня обдаёт неприятным холодом. Мне кажется, или тут только что промелькнули корни глубокой психологической травмы? Возможно, я начинаю понимать, откуда берутся истоки его ненависти ко мне. Но как бы то ни было, это уже не мои заботы. Я убираю книгу в сумку, закидываю её себе на плечо и встаю с места: — Прости, Кевин, но у меня нет времени на подобную чушь. Если ты думаешь, что я не пыталась просить его избавить меня от тебя, то ты сильно ошибаешься. Мне он тоже отказал. Так что нравится тебе это или нет, но проект мы будем защищать вместе. Я собираюсь повернуться к нему спиной и спокойно удалиться, но не успеваю сделать и шага, как мощная, потная рука Кевина хватает меня за горло. Мои глаза округляются от ужаса, я едва могу сделать вдох. Сумка падает на пол, мои пальцы судорожно впиваются в ладонь Кевина, но он держит меня мёртвой хваткой. Никто не обращает на нас внимания — все в столовой заняты своими делами, а если кто и заметил, то никому попросту нет дела до того, кого в очередной раз припирает к стенке «этот-громила-Луиджи». Противный, кашляющий, едкий голос Кевина доносится у меня над ухом: — «Вместе» — это ты своим костям скажешь, когда я сдеру с тебя шкуру и выпущу тебе кишки, поняла меня? Не смогла уговорить? Так постарайся! Он крепче сдавливает мне горло, и я издаю резкий, задыхающийся, рваный вздох. — Я тебя не боюсь, — через боль хриплю я. Некоторое время Кевин просто наблюдает за моими жалкими попытками высвободиться, а затем подносит губы к моему левому уху и тихо шепчет: — Кажется, у тебя был младший брат... Кор, так? Ты его, наверное, очень любишь. Будет очень нехорошо, если с ним что-нибудь случится... Я готова поспорить, что эту фразу он взял напрокат из своих тупых американских боевиков, но ничего не могу с собой поделать: внутри меня всё леденеет от холода. Для этого подонка нет никаких моральных ограничений, он бьёт больных, девушек и детей. И несмотря на излишнюю пафосную претенциозность, его слова насчёт Кора могут оказаться вовсе не пустыми угрозами... Насладившись моим ужасом, Кевин отпускает меня, с силой сбросив на пол, я ударяюсь о пол, тут же поднимаюсь на четвереньки и начинаю захлёбываться воздухом и кашлять слизью. Кто-то наконец обращает на меня внимание, но никто не собирается помогать. Все учителя давно ушли, а пытаться заступиться за девочку-изгоя, заведя себе при этом врага в лице Кевина Луиджи, — увы и ах, таких героев здесь не найдётся. — Так что спроси его ещё раз, — бросает мне сверху довольный Кевин, отшвырнув мою сумку ногой на противоположный конец столовой. — Удачи, напарница. Лишь когда гул его тяжёлых, медленных шагов затихает на лестничном пролёте, ведущем на верхние этажи, я медленно отползаю к стенке и сажусь на полу, откинув голову назад на щербатую поверхность стены. В нос бьёт резкий запах едкой краски, я подношу руку ко рту, чтобы вытереть слюну, и вдруг вижу, что разбила себе нижнюю губу, когда упала. Пальцы мгновенно становятся алыми. Я глубоко выдыхаю и закидываю голову к потолку. *** — ... и ваши любимые Нарния и "Властелин колец" явились не чем иным, как плодом кропотливой работы двух замечательных друзей — Льюиса и Толкиена. Я хочу сказать, вот что бывает, когда вы с самого детства посещаете с друзьями кружки, в которых вы можете... О Боже, Ким! Звонкий голос мистера Дэвидса обрывается так резко, словно ножом отсекли. Шейн смотрит на меня во все глаза. Я только что толкнула дверь в его кабинет. В классе на мгновение повисает невозможная абсолютная тишина, но только на мгновение: затем кабинет наполняется привычными смешками, переговорами и общим негромким шумом, который обычно и составляет общий школьный звуковой фон. И всё равно, когда мистер Дэвидс застывает посреди своей речи подобно статуе, никто в классе не может позволить себе высказывания, по уровню громкости большего, чем шёпот. — Ким? Я едва узнаю его резко севший голос. В нём столько осторожности, тревоги и ужаса, что я не сразу понимаю, что он действительно обращается ко мне. Шейн неотрывно смотрит на меня, и в его взгляде я вижу потрясение. Я смотрю вниз на свои руки и вижу, что моя белая рубашка вся в крови. Поднимаю взгляд на Шейна и улыбаюсь.