Дьявол у доски

Глупая сказка. Жила-была девчонка. Неприметная, невзрачная девчушка. Жила она в самой обыкновенной семье и училась в самой обыкновенной школе, и был у неё самый обыкновенный класс. И в этом самом обыкновенном классе на самом обыкновенном уроке в самый обыкновенный день пришёл самый необыкновенный учитель. Молодой, красивый и ужасно противоречивый. Девчушка невзлюбила его с самого начала, потому что этот учитель был нахальный и своенравный, а ей такие не нравились. Он высмеивал её, а потом проявлял заботу, он унижал её перед всем классом, а потом растерялся, когда она его поцеловала. Девчушка нарушила правила. Она сломала игру, в которую он играл. Есть такой огурец, он называется дикий. Идиотское сравнение, но всё же. Так вот, он копит в себе энергию, храня её внутри, но в один прекрасный момент эта энергия не может долее в нём храниться, эта мощь оказывается слишком велика для него. И он взрывается. Вы ждёте хэппи-энд? А его не будет. Я же сказала — это очень глупая сказка. Эта девчушка сама до конца не понимает, что она натворила... *** Из тёмной бездонной ямы в моей душе поднимается лёгкий морозный дымок. Там кто-то кричит, но звуки слишком слабы, чтобы быть услышанными, они не долетают до центра спасения, который находится в сердце, потому что в этом центре спасения уже давно никто не работает. Чувства, эмоции, догадки и предположения — всё покинуло мой опустевший разум, и в голове тихим ветром проносится одна затерявшаяся мысль: "Скоро всё закончится". Эта мысль окрашена в чёрные тона, и я не знаю, каким образом она сюда забрела и что означает. По моим венам льются медленные реки спокойствия, но оно глупое, как заторможенная реакция сонного человека; глупое спокойствие, которое не приносит ни облегчения, ни свободы. История в который раз даётся мне легко. Очередной тест, выданный классу ненавидящей устные ответы миссис Гиггс, смотрит на меня свежими чернилами на проставленных мной галочках. И это не обдуманные решения, это уже автопилот. Я не уверена, что ответы правильные. Я вообще не уверена, что это тест. Я опустошена, выжата, раздавлена. Три часа назад в пустом кабинете какая-то волевая девочка прижала мистера Дэвидса к парте и поцеловала в губы. Они целовались так долго, так упоённо и жарко, что горел пол под их ногами, а воздух стал таким горячим, что им было невозможно дышать. Кто эта девочка? Это не я. Или всё же... "Скоро всё закончится". Как так получилось, что глубокая апатия превратила мою извечную нерешительность в самоуверенную наглость? Как так получилось, что я не осознала этот поцелуй, не поняла, что делаю? В какой момент животная часть меня одержала верх над сознательной, в какой грёбанный момент моим телом овладел разум другой, незнакомой мне девушки? Я знаю одно. Я собиралась всего лишь поговорить с ним о дополнительных занятиях. Куда меня понесло? Зачем я это сделала? Я его не люблю. Не люблю. Нет! "Скоро всё закончится". Я видела Кора. Он был в медицинском кабинете, медсестра прикладывала ему к виску мокрую ватку. Его левый глаз был разбит, а губа кровоточила так сильно, что им пришлось вызвать скорую, чтобы зашили рану и остановили кровь. Я видела родителей в коридоре. Слышала невнятное бормотание Кора про "столкновение со стеной во время перемены", слышала гневный голос отца, повторяющий, что парню пора взрослеть, видела осуждение в глазах матери. Когда они ушли, я держала его руку, и мы долго и без слов смотрели друг другу в глаза. "Скоро всё закончится". Луиджи поворачивается вполоборота к Дилану и тихо шепчет: — Хочешь новость? Только что был в секретариате из-за разбитой буфетной стойки. Мистер Дэвидс болтал с какой-то тёткой, что он себя плохо чувствует и просит отменить сегодняшние занятия. По ходу урока не будет, Дил. Можем смотать в магаз. "Скоро всё закончится". Скажите дьяволу, пускай он будет ко мне снисходителен и заберёт меня так скоро, как освободится. Я подожду его здесь. *** Рукава голубой рубашки смяты в многочисленных отметинах от складок; всегда сильные и уверенные руки не могут скрыть лёгкую дрожь. Левая ладонь слишком часто проходится по коротким каштановым волосам, спускается к щетине и бессмысленно гладит подбородок. Зелёные глаза мечутся в хаотичном беспорядке. Речь сбивчива, монотонна. Он безостановочно наворачивает шаги вдоль первого ряда парт. — И как я уже говорил... О'Генри был не просто превосходным новеллистом, но и самым разносторонним человеком. Фермер, продавец, без пяти минут аптекарь... Правда, он американец... Он умел... Так, это вы уже слышали... Я хочу от вас, чтоб вы поняли... Я уже несколько минут молча стою в дверях и наблюдаю за ним, не решаясь зайти. Не потому что боюсь, а потому что не уверена, стоит ли вообще это делать. Я встречаю несколько враждебных взглядов и кривых ухмылок на лицах одноклассников, но в общем и целом никто не подаёт виду, что моё присутствие заметили. А он слишком часто засучивает рукава. Я подаю голос. — Прошу прощения, мистер Дэвидс. Можно зайти? Никто не улавливает это кроме меня, но на сотую долю секунды он вздрагивает. Шейн резко поворачивается ко мне и поднимает подбородок. У него утомлённый, встревоженный вид. Его взгляд прожигает меня насквозь. — Очередное опоздание, Кимберли. Идите в секретариат и пишите объяснительную. И только после этого в мой класс. Я облокачиваюсь о дверной косяк и перекрещиваю ноги: — Только что оттуда. Я обсуждала с куратором предстоящую олимпиаду по математике, она меня и задержала. У меня есть записка. Я приподнимаю маленький белый листочек и верчу его в руках. Шейн даже не смотрит на него. — Внешкольными делами нужно заниматься в свободное время, Ким. Беседа с членами учебного совета не является уважительной причиной для того, чтобы пропускать мои занятия. Глупая, это очень глупая пауза. — Я вас понимаю. — Едва ли, Ким. Вас нужно воспитывать. А, это он уже имеет в виду другое... Намёк понят, мистер Дэвидс. Поцелуй вас не впечатлил. Хотя, помнится, ваше тело думало иначе. В памяти совершенно некстати всплывает вкус его губ и его тихий низкий стон. Я прислоняюсь ухом к косяку и бесстрастно смотрю на учителя: — Простите. Шейн устало закрывает глаза на секунду-другую, сжимает зубы и раздражённо кивает головой. — На место, быстро. Это было в последний раз. И не заставляйте меня больше отвлекаться от занятия. Я прохожу вдоль ближнего ряда, направляясь к пустой третьей парте, сопровождаемая смешками и недоуменными взглядами. Вслед мне доносится жёсткий голос Шейна: — На последнюю парту, Ким. За Марком. Я прослеживаю взглядом на указанное место и замечаю впереди нашего школьного верзилу-футболиста под два метра ростом. Оборачиваюсь. — За Марком мне вряд ли что-то будет видно, мистер Дэвидс. — Ты чё сказала, овца? — Марк принимает боевую позицию, сжав свои великанские ручищи в кулак. Шейн не отрывает от меня глаз. — Вам нужен персональный повторяющий, Ким? Или мне завести попугая? Садитесь куда я велел и без лишних разговоров. Вы слишком много себе позволяете. Предупреждаю — ещё одно слово, и вам уже никакая объяснительная не поможет. Я молча прохожу за Марка и сажусь на сиденье. — Да она борзая, — кривляется Кевин. — Думает, тут самая умная, она у нас едет на олимпиаду по математике, эка невидаль! — он поворачивается ко всему классу. — Слышали вы, посоны, а ну падайте ниц перед нашей королевой! — Я обойдусь без твоих комментариев, Кевин, — сухо отрезает Шейн, сложив руки на груди. — Дорожки из роз! Карету с единорогами! Корону ей, корону! — Кевин. Я складываю руки на манер Шейна и слегка наклоняю корпус в сторону: — Я не хотела как-то выделяться на общем фоне, чтобы ты знал. Просто информация для учителя. Прости, Кевин, если я задела твою самооценку. Луиджи мгновенно взрывается и вскакивает на ноги, шумно скрипнув стулом. Его лицо наливается краской. — Ты что там вякаешь, тварь? Шейн делает уверенный шаг вперёд: — Кевин, на место. Следи за языком. — Я сказала, что это очень печально, что тебя так глубоко задевают чужие успехи, — пожимаю плечами я. — Это философия ничтожества, комплекс ограниченных людей. Мне жаль, что ты настолько дремучий, что неспособен оставить в покое людей, которые в чём-то лучше тебя. Класс затихает в гробовом молчании. Я вижу, как Шейн жмурит глаза и легонько мотает головой из стороны в сторону. Пока до Кевина доходит смысл моих слов, его рот успевает наполниться слюной, а лицо становится багровым до самых кончиков ушей. Его визгливый голос гремит на всю аудиторию: — Ты чё тут разумничалась, блядь?! Ты кому это говоришь нахер, блядь? Ты хлебало своё завали, сука! Шейн рявкает: — Заткни рот, Луиджи! Сядь на место! — Серая мышь, нахуй! Рупор свой открыла наконец? Голосок прорезался? Ебанутая совсем? Ты вообще шаришь, кому ты это сказала? Да ты кто такая вообще? Я тебя, блядь, по стенке размажу, сука! Я хмыкаю и смотрю в потолок: — Кевин, иди подыши и успокойся. — Ах ты ж, гребанная шлюха! Кевин делает резкий выпад в мою сторону и со всей дури запускает в меня металлическим портсигаром Дилана. Он пролетает в считанных сантиметрах от моего уха. Я резко вскакиваю на ноги. Громогласный голос мистера Дэвидса перекрикивает весь гам в классе: — Луиджи! Лаундж! Живо в кабинет директора! Кто-то дёргает Кевина сзади за полу рубашки, призывая повернуться лицом к учителю. Он бросает на меня последний, полный яростный взгляд, поворачивается и идёт к Шейну. Я иду следом. Внутри меня бушуют волны потревоженного адского моря. Вот она, моя энергия, вот моя душа. Она живая, она кипит и клокочет, взрывается какофонией ярости и гнева. Я хочу убить его, хочу взорваться, раствориться в своей ненависти. Мне нельзя упускать это чувство. Оно делает меня живой. Едва мы равняемся с мистером Дэвидсом, как он подаёт голос: — Остановитесь. Его тоже трясёт. Я не знаю, на чьей он стороне, да и не хочу знать. Меня достали его нотации, достало вечно гадать, что у него на уме, достало плясать под его дудку. Он делает несколько шагов в сторону — потом обратно. — Подобное поведение недопустимо у меня на занятиях, вам ясно обоим? Вы, чёрт возьми, не дети малые, и сколько можно срывать мне занятия? Из-за вас я потерял кучу времени. Я сильно раздосадован и разочарован. Он огорчённо мотает головой. — В следующий раз ко мне на урок с родителями. Без разговора с ними в класс я вас больше не допущу. А теперь — оба к директору. Лесли, ты остаёшься за главную. Кевин поворачивается ко мне и плюёт мне в ноги: — Ты за это заплатишь, сука. Видимо, мало было твоему братцу. И тут я отпускаю свою душу. Ярость накаляется, кипящий котёл в груди переполняется, и выливается через край необузданная, неистовая ненависть. Я взрываюсь. Неуловимым движением я беру двумя руками толстый учебник со стола Шейна и со всей силой, что только у меня есть, заряжаю Кевину по лицу. Он отшатывается на несколько шагов, я бросаю книгу, бью его кулаком в нос и со всей ярости пинаю ногой под коленом, отчего Луиджи валится на пол, по пути звонко ударившись головой о парту позади. Я кидаюсь на него сверху и начинаю бить и бить и бить, и колотить, и царапать, и пинать, рвать, лупить, хлестать его со всей неудержимой мощью, ненасытной яростью и слепым, бездумным, бешеным неистовством, которые влил в мои вены адреналин. Я вижу кровь, много крови: она на моих ладонях, под ногтями, на моём лице, на одежде, на полу. Так много крови за такой краткий миг... Я слышу крики, оглушающие крики, вопли, душераздирающие визги, в меня летят какие-то вещи, цепляются чьи-то руки, хватают сзади, пытаясь отодрать от дико визжащего и корчащегося на полу Луиджи, но я вцепилась в него мёртвой хваткой и намерена колотить его голову о пол, пока не убью. — КИМ! Ким, успокойся!!! Знакомые сильные руки грубо хватают меня под грудью и неимоверным усилием отрывают от Кевина. Я извиваюсь в слишком тесных объятиях Шейна, я оглушена и не слышу уже никаких звуков, не соображаю, ничего не чувствую. Я прижата спиной к его груди, он шаг за шагом пытается оттащить меня в сторону, но я ещё не закончила, я ещё не добила эту мерзкую жирную свинью, которую уже окружила толпа визжащих учеников. Я ещё слышу его ноющие стоны. Я должна завершить начатое. — Пусти меня, Шейн! — ору я во всю глотку. Давление становится ещё крепче. Мне становится трудно делать вдох. — ОТПУСТИ! Я высвобождаюсь, но Шейн успевает схватить меня за предплечье. Я разворачиваюсь и начинаю колотить по нему, отчего на его лице и голубой рубашке появляются следы от крови Кевина у меня на руках. Шейн спокойно и хладнокровно терпит мои пощёчины, крепко держа меня и не сводя с меня взгляда. За мной следит целая уйма удивлённых, испуганных взглядов. А я смотрю только на него. Я ещё не видела в его спокойных глазах столько небезразличия, боли и безысходности. Что-то происходит. Мой последний удар становится слабым, глухим, отчаянным. Я просто опускаю кулак ему на грудь. И я начинаю плакать. Шейн притягивает меня к себе и закрывает глаза. Я всхлипываю у него на груди. — Позовите дежурного врача, — командует он белым как мел ученикам. — Всех, кто сегодня есть. Дилан, звони в скорую. Он кладёт руку мне на волосы, наклоняет голову и потерянно шепчет: — Детка, что же ты натворила...