Дьявол у доски

— Он избил моего брата! Ярость выплёскивается из моего разгорячённого горла гневной трелью бесконечной брани, и маме приходится резко дёрнуть меня за рукав, чтобы я спохватилась и замолчала. Я закрываю рот, но продолжаю стоять, упрямо скрестив руки на груди. Кажется, хаос в кабинете директора сейчас напоминает самое настоящее заседание приёмной комиссии перед входом во врата Ада. На двух узких кожаных диванах друг напротив друга сидят мои родители и мистер и миссис Луиджи. Кевин с заплаканным лицом стоит рядом со своей матерью, держась за сломанный нос. Усилиями школьных врачей у него только недавно наконец перестала идти кровь, но за целый час бессмысленных разборок он успел изрядно запачкать бежевый персидский ковёр в кабинете, к моему злорадному удовлетворению и вящему недовольству директора. В паре метров от входной двери дежурят школьные медсёстры на случай, если у этого раздолбая снова что-нибудь заболит или заколет. Я вижу, как одна из них бережно прикладывает примочку к его подбитому глазу, и меня тянет спросить, сколько лет она оттачивала своё мастерство, чтобы стать такой непревзойдённой актрисой. Как вообще можно проявлять хоть малейшее подобие нежности по отношению к Кевину? Директор сидит в своём кресле, сложив руки в кулак на столе, и, глядя на главу школы, можно сразу понять, что эта история его очень сильно утомляет. Он едва слышит, о чём спорят наши с Кевином родители, и весь его мученический вид выражает, что он бы куда с большим интересом сейчас сходил в какой-нибудь японский ресторан за углом, чем слушал эту бесконечную ожесточённую перепалку. Шейн стоит в тени по правую сторону от директорского кресла, сложив руки на груди и попеременно глядя то на Кевина, то на моих родителей. Я слишком часто замечаю на себе его взгляд: пристальный, глубокий, внимательный, но мне не хочется смотреть ему в глаза. Не сейчас. Я знаю, что если это произойдёт, то почувствую, будто меня ведром холодной воды окатили: я успокоюсь и начну ощущать укол вины. Мне это сейчас совершенно не нужно. Я должна продолжать вести войну. — Ох, до чего же больно, — стонет Кевин, когда его мать убирает его руки от лица, чтобы посмотреть, не проступили ли синяки. — Да хорош врать уже, Кевин! — рявкаю я. — С таким слоем жира под кожей ты там и пулю не почувствуешь! — Кимберли, сядь и закрой рот, — мама больно тянет меня вниз, и я падаю к ней на диван. На маме лица нет. С тех пор, как она приехала сюда, она не произнесла и пяти фраз. Разговоры вёл в основном папа. Кор, сидящий на отдельном стуле слева от мамы, с тревогой косится то на Кевина, то на меня. Папа спокойно меряет шагами комнату, и я благодарна ему хотя бы за то, что весь этот поединок он выдерживает с доблестью и сухой, деловой выдержкой, а не бросается матерными выкриками на всё, на чём белый свет стоит, как это делает миссис Луиджи. Сестре даже пришлось пару раз налить ей успокоительное, которое она с полоумной яростью тут же смахнула на ковёр. — Это жестокое хулиганство должно быть наказано, директор! — мама Кевина тычет в мою сторону толстым мясистым пальцем. — Я не допущу, чтобы моего бедного мальчика унижала какая-то ебанутая маньячка! — Полегче с выражениями, миссис Луиджи! — резко осаждает её раздражённый голос Шейна. — Возьмите себя в руки, в конце концов! — добавляет папа. — Если эта ситуация действительно имеет связь с тем, что незадолго до этого ваш сын избил моего ребёнка, а Ким за него отомстила, то я тоже требую, чтобы ваш сын понёс не менее жестокое наказание. Директор глубоко зажмуривает глаза, будто мыслями он страстно хочет оказаться где-нибудь под пальмами на Гавайях. Теперь эта женщина набрасывается на Шейна: — А вы что, не могли помешать ей? Это на вашем уроке случилось! Моего сына зверски избили, а вы стояли и смотрели, как эта паршивка душит его! — Скажите "спасибо", что я ещё не пришёл ей на помощь. Кор прыскает. Я начинаю смеяться. Мама внезапно поворачивает голову в сторону мистера Дэвидса и внимательно изучает его. Лицо миссис Луиджи принимает оттенок спелой свеклы. — ЧТО-О?? Шейн закатывает глаза: — Я буду разговаривать с вами серьёзно только после того, как вы успокоитесь, мадам. — Да ты! Да я тебя..! Да ты у меня... Директор резко хлопает ладонью по столу. — Прекратить! Все резко замолкают и смотрят на него. Все видят, как тяжело ему даётся облачить свою мысль в устную форму, директор пару раз откашливается и произносит: — Господа, я прекрасно понимаю, что всё это очень неприятно и так далее... Однако это последний год обучения ваших детей, и школе бы не хотелось, чтобы такая некрасивая ситуация испортила бы нашу репутацию, вы ведь меня понимаете? Ну, повздорили мальчик с девчонкой, ну с кем не бывает?.. Миссис Луиджи испытующе смотрит на него: — И что вы можете нам предложить, директор? — Деньги, — просто отвечает он. — По полсотни фунтов на каждого из вас, чтобы мы все забыли об этой истории и больше никогда о ней не вспоминали. Полагаю, так всем будет проще. — Сотню, — оживился мистер Луиджи. — Хорошо, — кивает директор. — Мам, но её же должны наказать! — Кевин жалобно кривит рот, тыча пальцем в мою сторону и старательно избегая моего взгляда. — Заткнись и хватит ныть, Кев, — грубо отрезает его мама, мгновенно потерявшая интерес к самочувствию сына. — Пройдёт через пару дней. Подумать только — какой позор — девчонка избила! — А мы не согласны! — возмущённо вспыливает мой отец. — Вы решили от нас откупиться? Мой ребёнок пострадал, и я требую установить, кто на самом деле в этом виноват! Директор снова закрывает глаза. Миссис Луиджи грубо пихает сына вперёд, подталкивая его к Кору. — Давай извиняйся! Пиздабол хренов. Нашёл, на кого нападать — бедный мальчик, он же ещё совсем дитя! Извиняйся! — Прости меня, Корин, — чуть не плача от обиды хрипит Кевин. Шейн раздражённо отворачивается. — Меня от всего этого тошнит, — внезапно моя мама поднимается с кресла, берёт меня за руку и тащит за собой. — Нам не нужны ваши деньги, директор. Лучше купите на них камеры наблюдения, чтобы людям не пришлось узнавать правду столь унизительным способом. Она ведёт меня к выходу, отец с Кором остаются в кабинете. Когда я на мгновение останавливаюсь в дверях, чтобы в последний раз взглянуть на Шейна, я вижу его скрещённые на груди руки и горькую ободряющую улыбку. *** — У меня даже слов нет. — Тогда, может, просто помолчи, хорошо? — Как ты с матерью разговариваешь, юная леди? — Мам, давай не будем сейчас, ладно? Я не хочу с тобой ругаться. Мамины руки крепче сжимают рулевое колесо, отчего на её трёхдневном маникюре проступают мелкие-мелкие трещинки. Она до того заведена, что забыла заставить меня пристегнуться. По пути мы заехали в аптеку, чтобы купить пару успокоительных средств и обезболивающее. Я сижу на пассажирском сидении, рядом с водительским, и чувствую себя до ужаса неуютно, потому что это слишком неудобно — находиться так близко от неё. Чтобы справиться с гневом, я отворачиваюсь в сторону и смотрю в окно. Мимо нас с быстрой скоростью пролетают ряды одинаковых симпатичных бревенчатых домиков, бесконечные аллеи и пешеходы, которые сливаются в смазанные пятна красок. — Зачем ты избила своего одноклассника, Ким? — мамин голос снова принял привычную холодно-яростную интонацию. Я фыркаю: — Будешь делать вид, что тебя не было, когда мы это обсуждали? — Не дерзи мне. — Кевин напал на Кора, — сквозь зубы отвечаю я. — Не делай вид, что ты этого не слышала. — И всё? Меня внезапно обдаёт холодом, и я сама понимаю, что моя непроизвольная пауза выглядит несколько подозрительной. — Что — всё? Тебе этого мало? — Я имела в виду, было ли что-нибудь ещё? — невозмутимо спрашивает мама, глядя прямо перед собой на дорогу. Несмотря на её попытки казаться хладнокровной, от моего внимания не уходит, что её слегка потряхивает. Её всегда выдают руки. Продолжаю играть идиотку: — Хоть убей, мам, не понимаю, о чём ты говоришь! Мама слегка сбавляет скорость, когда мы чуть не въехали во впереди стоящий грузовик. — Он над тобой издевался? Обижал тебя? Или Кор — это единственная причина, по которой ты столь безрассудно искалечила этого несчастного парня до полусмерти? Я хмыкаю так, что мои слюни оставляют мокрые отпечатки на лобовом стекле. Мама надменно косится на меня, но ничего не произносит. — Это Кевин — несчастный?! — возмущаюсь я, забыв про свою осторожность. — Да с такими дубиноголовыми только кулаками и нужно разговаривать, они другого языка не понимают! Мама делает глубокий вздох, и я готова поклясться, что сейчас она бы с большой охотой задрала глаза, если бы не сидела за рулём. — Посмотри на свои руки, Кимберли, — с раздражённой усталостью говорит она. Я опускаю взгляд вниз и вижу засохшую кровь на ладонях, под ногтями, на поясе юбки, на рукавах рубашки. Я непроизвольно сжимаю руки в кулаки. — Посмотри на свою одежду, — продолжает мама. — Ты вся в крови, как будто тебя вытащили из мясорубки. Ты же девочка, Кимберли! — с каким-то волчьим отчаянием восклицает она. — Я ещё могла бы понять, если бы на твоём месте сидел бы сейчас твой брат, но эта история с тобой у меня просто не укладывается в голове. Поверить не могу! Какое унижение! Я не выдерживаю и рычу в ответ: — Унижением было бы просто дать этому ублюдку уйти безнаказанным. Вот это было бы действительно унижением! — Почему ты так часто стала ругаться, Кимберли? Где ты всего этого понабралась? Тебя на базаре растили? Как ты вообще смеешь говорить такие вещи в моём присутствии?! — Да ладно, мама!.. — Ты не ответила мне! — она перекрикивает меня, и я на мгновение замолкаю. Пролетающий мимо нас синий "ниссан" пару раз грубо сигналит нам, когда мама чуть не подрезала ему дорогу. — Над тобой этот Луиджи издевался? Тупое молчание. Мы встали в пробку. — Я с воздухом разговариваю? — Нет. — Что — нет? — Нет — он надо мной не издевался, ясно тебе? Зато он издевался над Кором, но мой брат слишком благородный и слишком вас боится, чтобы бежать и первым делом жаловаться своим родителям, как это сделал этот трус! И извини меня, раз уж я такая неблагодарная и сволочная дочь, раз решила заступиться за своего брата, но у меня есть свои личные принципы, и я свято верю, что за родного человека надо заступаться. И пускай ты хоть сто раз посадишь меня под арест, если понадобится, я буду увечить этого Кевина столько, сколько потребуется, пока у него самого не пропадёт охота лезть ко мне или к Кору! Мама долго молчит, продолжая медленно вести машину через рассасывающийся затор, а я никак не могу остыть. Я вижу, что она думает над моими словами, и мне жуть как хочется узнать, что творится у неё в голове. Хоть немного кольнуло, или как? Мне становится жарко в машине, и я опускаю вниз боковое стекло, чтобы хоть как-то успокоить разгорячённые нервы. Дорога снова стала свободной. Из-за спины я слышу мамин голос и почти что вижу, как она кривится: — Возьми сзади бинты и вытри эту кровь, смотреть уже на тебя не могу! Я молча и с холодной яростью разворачиваюсь, беру с заднего сидения пакет из аптеки и нахожу бинты. Обильно поливаю их водой, так что половина содержимого бутылки проливается мне на юбку и на кожаную обивку салона, но мне, откровенно говоря, насрать. Резкими, хаотичными движениями растираю влажную ткань по рукам и одежде, только размазывая кровь на ещё большей поверхности. Мама глубоко вдыхает воздух через рот, еле сдерживаясь, чтобы не наброситься на меня с очередными нотациями. — Выпей две таблетки успокоительного, — говорит она. — Сама пей свои таблетки! — огрызаюсь я. — К чёрту все! Отстань от меня хотя бы на пять минут! — Я сейчас тебя высажу, юная леди, — мамин голос деревенеет от ярости. — Лучше бы я поехала с папой. — Папа тебе тоже задаст хорошую трепку, можешь не сомневаться. Ты слишком много себе позволяешь! Вместо того, чтобы успокоиться и попросить прощения за своё поведение... — Боже, как же вы все достали! — ... ты ведёшь себя, как маленький капризный ребёнок, которому не купили игрушку! — Я сыта по горло твоими метафорами, мама, можешь не стараться. — Клянусь Богом, я сейчас тебя ударю, Кимберли! — Валяй. Вряд ли это будет то, чего я не видела. — Да что же это такое?! Почему ты не можешь вести себя, как все нормальные дети? За что мне такое наказание?! Почему я должна столько мучиться с твоими... — Остановись, мама, дорога! Всё происходит в считанные секунды. Я с ужасом успеваю заметить, как мы вылетаем на перекрёсток, а на старом висячем светофоре уже горит красный свет. Краем сознания улавливаю движение справа: прямо на нас летит чёрный седан. И я с содроганием понимаю. Мы не успеем. Я вскрикиваю, инстинктивно прижав руки к голове и нагнувшись к коленям. Мама судорожно выворачивает руль, пытаясь избежать столкновения, и в последний момент до моих ушей доносится протяжный скрежет металла о металл со стороны моей двери. Кто-то бесперебойно сигналит, слышен визг тормозов и нехороший гулкий скрип чего-то механического, что волочится по асфальту. От моих криков звенит в ушах, машину заносит и немного кружит вокруг оси. Когда все звуки стихают, я резко выпрямляюсь и вижу, что нас вынесло на обочину. Мама с белым как мел лицом кидается ко мне: — Ты в порядке? — её руки трогают моё лицо, оттягивают нижние веки и поворачивают мою голову за подбородок. — В целом, — я убираю её руки с лица. — Ты как? — Обошлось. Минуту мы приходим в себя, а затем вылезаем из машины. Вокруг нас уже начинает собираться около четырёх человек свидетелей. Я с ужасом смотрю на второго водителя, который вылезает из своей пострадавшей машины целым и невредимым и быстрым шагом направляется в нашу сторону. По его бычьему выражению лица, я понимаю, что он более возмущён, нежели напуган. Его авто вынесло на середину перекрёстка. — Ты совсем без мозгов, женщина?! — кричит он на всю улицу. Когда он подходит к нам, я опасаюсь, что он ударит маму, но он лишь заходится громоподобным криком. — Куда ты прёшь?! Ты слепая? Не видишь, красный свет горит? — Простите меня, Бога ради! — чуть не плача отвечает мама. — Я не заметила. Надеюсь, вы не пострадали? — Ещё как пострадал! Посмотри, что ты сделала с моей машиной, шлюха! Я её только на прошлой неделе купил! Я решаю вмешаться. — Пожалуйста, не кричите. Давайте обсудим всё в участке. Мужчина впервые обращает на меня внимание и смотрит куда-то вниз на мою одежду. С запозданием я понимаю, что он видит на мне кровь Кевина, и это может сыграть нам на руку. Выражение лица мужчины несколько смягчается, и его голос уже менее агрессивен. — Ещё и с ребёнком едет, ну что за дура, — он качает головой, а затем смотрит на меня. — Тебе дать бинты, девочка? У меня полная аптечка. Говорить, что у моей мамы ещё более полная аптечка, я так понимаю, не стоит. Поэтому я прикладываю руку к голове и слабым голосом шепчу: — Да. Если можно, пожалуйста. Головой очень сильно стукнулась. Боюсь, сотрясение. Мужчина коротко кивает и удаляется к своей машине, по пути вызывая дорожный патруль. Мама разгоняет всех зевак и подходит ко мне. — Тебе нечего здесь сидеть и ждать. Иди прогуляйся. — Никуда я не уйду! — возмущаюсь я. — Что я буду делать два часа в таком виде? — Зайди в какое-нибудь кафе и умойся. — Отстань, — я отмахиваюсь и прислоняюсь к машине, сложив руки на груди и отворачиваясь в сторону. Перекрёсток едет медленно, автомобили плавно выплывают из созданного нами затора. День в самом разгаре, а народу на улицах всего ничего. Внезапный порыв налетевшего холодного осеннего ветра заставляет меня поёжиться. — Не говори отцу, — мамин голос настолько тихий и незнакомый, что сперва кажется, будто мне почудилось. — Прости? — Прошу тебя, не рассказывай ему. Я округляю глаза и широким жестом указываю на нашу машину: — Да ты только посмотри на неё! Краска слезла, царапина на весь бок, стекло потрескалось. Может, отец не всегда отличается вниманием к деталям, но такое даже он не заметить не сможет! — Я сама отвезу её в ремонт. Просто держи язык за зубами. А я больше никогда при тебе вслух не упомяну Луиджи. Я плотнее кутаюсь в сырую рубашку и кидаю на маму гневные взгляды. Вот так, денег мы у директора не берём, а сами взятки раздаём. Это самый настоящий шантаж! Хотя. Болтливый язык ещё никогда никого до добра не доводил, а вот перспектива жить без дальнейших семейных судебных исков по делу Кевина кажется мне сейчас как никогда заманчивой. — Я не скажу ему, — сухо соглашаюсь я. — Спасибо. Я в недоверчивом изумлении приподнимаю бровь и кошусь на маму. Кажется, это первый случай на моём веку, когда она вообще произнесла слово благодарности. Мы стоим так ещё минут пятнадцать в ожидании дорожных автоинспекторов, и от холода мои пальцы уже настолько закоченели, что я едва могу ими шевелить. Когда мужчина на чёрном седане принёс мне увесистый чемоданчик с нарисованным на нём красным крестом, мне пришлось немного поиграть с бинтами и для вида обмотать себе голову. Боюсь представить, до чего же глупо я при этом выглядела, но мама велела ещё немного потерпеть. Сесть в машину мы с мамой больше не решаемся. Я уже настолько готова зареветь от боли в онемевших пальцах, что, когда к нам на обочину медленно подъезжает серебристый "шевроле", я почти не обращаю на него внимания. — Вам нужна помощь? Ким, если нужно, могу довезти тебя до больницы. Я застываю при звуках этого звучного мужского баритона, и превращаюсь в одно сплошное пятно красок. Внутри меня будто проходят тысячи мелких взрывчатых импульсов, они бегут по нервам, отзываясь в каждой точке моего тела. Я с удивлением обнаруживаю, что мне становится так жарко, что мои заледеневшие руки согрелись и начали меня слушаться. Я медленно поворачиваюсь и вижу своего учителя литературы в открытом окне автомобиля. — Мистер Дэвидс? Это вы? — мама подходит к двери его автомобиля и слегка наклоняется, чтобы не кричать на всю улицу. — Боже, как же вы кстати! Знаете, у нас случилось небольшое дорожное происшествие по пути домой, мы с Ким врезались вон в того мужчину, — она указывает рукой на разговаривающего с инспекторами водителя, но Шейн тянется в сторону и тревожно вглядывается в моё лицо: — Ким, ты в порядке? Когда несколько минут назад об этом спрашивала мама, меня почему-то не бросало в жар от этого вопроса. — С ней всё хорошо, — кивает мама. — Ломает комедию. Мистер Дэвидс, прошу вас, не могли бы вы отвезти Ким домой или в школу — куда вам удобнее? Она не хочет уходить отсюда, но здесь ей делать нечего. Я хочу, чтобы она немного пришла в себя. — Разумеется, — тут же соглашается Шейн. — О чём тут может идти речь. — Если не сложно, проследите за ней, пока мы с мужем не приедем. Я не хочу, чтобы она долго оставалась одна... Я закатываю глаза и заливаюсь краской: — Ма-ма!.. — Давай, хулиганка, прыгай ко мне в машину! — Шейн делает пригласительный жест рукой и улыбается. — Нечего стоять на холоде. Найдём тебе занятие. — Давай, езжай с мистером Дэвидсом, — мама подталкивает меня к открытой пассажирской двери в переднем ряду и следит за тем, чтобы я плотно закрыла дверь. Когда Шейн наклоняется ко мне, чтобы застегнуть на мне ремень безопасности, мне чуть не сносит крышу от его близости и дурманящего мужского запаха, и кажется, я испытываю всю свою силу воли, чтобы прямо сейчас не запустить ему пальцы в волосы. Справившись с защёлкой, он заглядывает мне в глаза, и на мгновение мне кажется, что его шея стала красной. Шейн тут же возвращается на место и слишком резко вцепляется в руль. Его улыбка кажется мне немного смущённой. Мама машет мне через закрытое окно: — Обязательно позвони мне, как доберёшься до дома! Я киваю и отворачиваюсь, уперев взгляд на ветровое стекло. Шейн заводит двигатель. — Ну что, похитил принцессу, — криво улыбается он. И мы трогаемся с места.