Дьявол у доски

Гул двигателя его автомобиля невероятно мягок, и в мгновение, когда Шейн приподнимает до конца створку своего окна и мы оказываемся полностью изолированными от внешнего мира, меня наполняет странное ощущение абсолютной, неестественной тишины. У мамы в машине не так. Эта пустота наполнена звуками шумного мотора, спокойно-глупой болтовнёй Алии, гулкими басами от наушников Кора и родительскими переговорами. Обычно я просто сижу на заднем ряду посередине и слушаю песни со знакомой радиостанции, пытаясь выцепить в них отдельные обрывки фраз и не обращать при этом внимания на громкий голос папы или мамины раздражённые вздохи. Здесь всё иначе. Шейн ведёт машину до зависти легко, его руки мягко касаются рулевого колеса, из динамиков льётся ненавязчивая тихая музыка, и здесь я ощущаю себя голосующей на дороге девчонкой, которая от нечего делать подсела к первому встречному, и вот они вместе едут вдоль по дороге в никуда, просто потому, что там впереди их ждёт что-то интересное. Ужасно глупо, но мне и вправду кажется, что в кои-то веки меня не отодвигают на задний план. Это странное ощущение, и я пытаюсь выкинуть его из головы, но ловлю себя на том, что мне становится чертовски трудно сосредоточиться, когда Шейн сидит так близко. Воротник его рубашки приподнят, несколько верхних расстёгнутых пуговиц обнажают нежную кожу его шеи и груди и выступающие ключицы, когда он напрягает руки, чтобы взять управление над требующими особого внимания поворотами. Несколько минут мы едем в молчании, и мне уже становится интересно, когда он собирается спросить, где находится мой дом. Я украдкой кидаю взгляды на Шейна, стараясь при этом сильно не пялиться, чтобы он не заметил, но по его редким ответным взглядам и мелькающей вслед за этим хитрой улыбке понимаю, что преуспеваю в этом не слишком. Я всё жду, когда он начнёт набрасываться на меня с осуждениями и нудными учительскими лекциями "взрослого человека" в попытке пристыдить меня и воззвать к здравому смыслу, но этого не происходит. Честно признаться, я немного в замешательстве. Уж кто-кто, а Шейн Дэвидс, который ведёт со мной столь затяжную нравственную войну, должен сказать хоть пару слов в адрес моей неадекватной беспечности. Он успел переодеться в чистую рубашку и брюки и каким-то образом дочиста вымыть лицо от моих кровавых ладоней. В голове совершенно некстати мелькают образы окровавленного Кевина и моего буйства, и на меня жгучими тяготящими волнами начинает одна за другой обрушиваться волны стыда. — Тебе что-нибудь нужно, Ким? — спрашивает он, глядя в зеркало заднего вида, когда мы выходим на очередной поворот. — Нет, благодарю. — Ты странно притихшая, — замечает Шейн. — Может, воды? — Вода навряд ли сейчас чем-то сможет меня утешить. Шейн отвлекается от дороги, и на миг его зелёные глаза прожигают меня насквозь, а затем он снова возвращается к серому асфальту, перекрёстным линиям и дорожным знакам. — Что ж, согласен с тобой. На улице постепенно начинает сереть, налетевший из ниоткуда ветер гонит по тротуарам опавшую листву, облака в небе сгущаются, предвещая скорую непогоду, и я вдруг понимаю, что мне так хорошо здесь, рядом с Шейном, сидеть в тишине и тепле, когда от меня никто каждую минуту не требует отчетности за мои поступки и действия, что мне не хочется, чтобы он вообще когда-либо останавливался. Кажется, я готова отдать полмира за возможность потянуть время. — Спасибо, — тихо произношу я, когда Шейн немного сбавляет скорость, чтобы проехать по узкой дороге с односторонним движением. Он поворачивает голову в мою сторону. — За что, Ким? — За то, что не дали убить Кевина. За то, что защищаете. За то, что не читаете мне нотации, не лезете с расспросами, как это делают все. Просто за то, что даёте мне возможность быть собой. Может, вы меня понимаете, а может, вам просто наплевать — но всё равно спасибо. Шейн ухмыляется, в его взгляде появляется незнакомое мне выражение: — Странная благодарность, но я её принимаю. — Я просто привыкла говорить что думаю. — Ким, мне на тебя не наплевать, — возражает он и снова смотрит на меня. У меня на миг замирает дыхание. В его глазах пляшут зелёные светлячки. — Я хочу помочь тебе. — Мне не нужна ничья чёртова помощь. Я способна найти выход самостоятельно. — Я, несомненно, восхищён твоей сегодняшней самоотверженностью, но всё-таки кулаки — не самый хороший выход из проблем, Ким. — Сама могу справиться. Его голос полон взрослой, знающей горечи: — Ты сама-то в это веришь? Я отворачиваюсь и упираю невидящий взгляд в лобовое стекло, по которому начинают медленно съезжать вниз маленькие дождевые капли. Я чувствую, как мои собственные глаза тоже начинают наполняться влагой, и поспешно моргаю, стараясь не всхлипнуть. Машина внезапно мягко останавливается у обочины и неожиданно моего подбородка легонько касается рука Шейна. — Ну, выше нос, детка. Сегодня всё прошло как нельзя лучше. Не каждый день улыбается случай надрать задницу Кевину Луиджи, правда? Он встречается со мной взглядом, и я неожиданно даже для самой себя молчаливо улыбаюсь ему сквозь мутную пелену слёз. Шейн улыбается в ответ и слегка наклоняет голову: — Давай-ка мы тебя умоем. Он тянется через сидение и достаёт из бардачка влажные салфетки. Я наблюдаю, как он осторожно берёт меня сначала за одну руку, затем за другую, и аккуратно проводит по ним влажной тканью, медленно очищая мою кожу, пока с неё полностью не сходят следы крови и грязи. Его прикосновения мягкие, решительные и приятные, руки тёплые и нежные, и я чувствую, как по телу начинает медленно распространяться тепло, никак не связанное с температурой в разогретом автомобиле. Мне впервые не хочется торопиться, куда-то бежать. Я наблюдаю, как Шейн смотрит на наши руки из-под опущенных ресниц, и втайне восхищаюсь его красотой. На его лбу пролегает задумчивая морщинка, и в этот момент он кажется мне намного старше своего возраста, как будто я сижу рядом не просто с учителем, а с близким другом моего отца, с которым меня что-то связывает. Что-то, не совсем правильное. Я не знаю, что со мной творится, да и не хочу в этом разбираться. Всякий раз, как я начинаю копаться в своём отношении к Шейну, я натыкаюсь на невидимую стену, через которую мне не перепрыгнуть и не перелезть. Я могу лишь оценивать свои ощущения —  ведь это не требует рефлексии, здесь не надо думать. Мои пальцы подрагивают от желания дотронуться до него в ответ. Мне хочется протянуть руку и коснуться его лёгкой, небрежной щетины, провести кончиками пальцев по чётко очерченным скулам, по выступающей линии подбородка... — Ты потеряешь сознание, если не будешь дышать, —  его низковатый насмешливый голос выводит меня из оцепенения, и я слишком резко одёргиваю руку и отворачиваюсь к окну, спрятав пылающее лицо за завесой волос. Чёрт, он всё понял. Моё частое дыхание оставляет расползающееся пятно на холодном стекле, которое тут же запотевает, превращаясь в матовую дымку. Мы сидим в молчании. Атмосфера вдруг становится тягучей, как толстая резинка. Я слышу, как пальцы Шейна беспокойно барабанят по коробке передач, как скрипят ржавые пустые качели на сильном ветру, как мимо нас, гудя двигателями, проезжают редкие автомобили. Проходит какое-то время, прежде чем он спрашивает: — Ким, что происходит? Его голос до неузнаваемости серьёзен. Я качаю головой, в отчаянии уставившись на потолок, с которого вниз по стеклу льётся дождь. — Если я спрошу тебя о том же, ты сможешь мне ответить? Шейн на миг замолкает, а затем делает глубокий вдох. — Нет. Я поворачиваюсь к нему лицом. Он выглядит немного растерянным и грустным. Если бы он только знал, как мне хочется взять его за руку! —  Я не хочу домой, — признаюсь я. С моего сердца словно свинцовый лист слетел — и я с удивлением понимаю, что с каждым разом в присутствии Шейна делать признания мне становится всё легче и легче. Шейн вытягивает прямые руки на руль и смотрит вдаль, изогнув левую бровь. — Хочешь, посидим в кафе? — предлагает он. — Мне не особо хочется сейчас туда, где много людей. Я стараюсь не думать о том, что только что Шейн Дэвидс почти что пригласил меня на свидание. Стараюсь. — Тогда куда тебе хочется? — Никуда. Ненадолго погрузившись в размышления, Шейн вытягивает подбородок и трёт им о своё плечо, разглядывая сгущающиеся на востоке тучи, а затем неожиданно резко выдыхает, выпрямляется и снова заводит машину. — Едем ко мне, переждём дождь, а потом я отвезу тебя домой. Я молча наблюдаю за его решительными движениями, когда он выруливает на главную дорогу. Через пару минут он бросает мне: — Ты не против? Видимо, моё молчание он расценивает как сомнение, хотя на самом-то деле в моей голове сейчас полным ходом идёт фейерверк. Сознание разлетается в разноцветные клочья от одной мысли о том, что Шейн везёт меня к себе на квартиру. Я просто киваю, чтобы ненароком не ляпнуть очередную чушь. Погода и вправду меняется на глазах. Ветер гнёт деревья под таким опасным уклоном, что мне становится не по себе за тех людей, которые ещё могли не успеть укрыться от непогоды. В воздухе хаотично разлетаются листья, чьи-то шляпы, стаканчики из-под кофе и уличный мусор. В краткий срок небо принимает оттенок морской пучины, становится темно, как поздним вечером, где-то вдалеке полыхают небольшие вспышки молний. Когда мы доезжаем до дома Шейна, уже льёт как из ведра. — Надо было слушать сегодня синоптиков с этим их грёбанным штормовым предупреждением, — бормочет Шейн, стаскивая с задних сидений свой пиджак и накидывая его мне на голову. — На, укройся. — А ты? — спрашиваю я. Шейн только отмахивается, и на счёт "три" мы выпрыгиваем из машины и бежим к дому. На подъездной дорожке я, разумеется, поскальзываюсь и опасно отклоняюсь назад, чтобы как раз растянуться во всю длину в самой большой луже, но Шейн вовремя ловит меня за локоть, другой рукой ловко проворачивая ключ в замке. — Как ты ещё жива до сих пор? — раздражённо качает головой он, проталкивая меня вовнутрь. В прихожей темно, хоть глаз выколи. Шейн включает свет и кидает ключи на тумбочку. Моему взору открывается небольшой уютный холл, мини-гардероб и маленькая часть аккуратной гостиной. Я вешаю пиджак Шейна на крючок, поворачиваюсь и сталкиваюсь с его взглядом. Я замираю. Яркий слепящий свет молнии на миг освещает всё вокруг неестественно белым сиянием, и вслед за этим раздаётся тяжёлый громовой раскат. — Тебе нужно в душ? — Шейн опускает оценивающий взгляд вниз, разглядывая мои мокрые рубашку и юбку, и под этим взглядом я начинаю ощущать, как пунцовеют мои щёки. — Обойдусь, — вяло возражаю я. — А я, пожалуй, приму, — он вытаскивает из карманов своих брюк бумажник, ключи от машины и прочие вещи и швыряет их на полку. — Я ненадолго. Делай и бери, что хочешь. Если проголодаешься — кухня в твоём полном распоряжении. Я мигом. Он пролетает мимо меня, скрывшись за дверью комнаты, по всей видимости, спальни. Я снимаю промокшие ботинки, кидаю мрачный взгляд своему отражению в зеркале и тихо иду по коридору, осматриваясь по сторонам. Во время грозы в нашем городе всегда идут перебои в подаче электроэнергии, поэтому свет в холле слишком тусклый, чтобы в полной мере оценить обстановку квартиры, но за считанные минуты моего краткого осмотра мне удаётся выяснить, что дом у Шейна одноэтажный и широкий, с низкими потолками, что в нём есть пара спальных комнат, кабинет, кухня с ванной и просторная гостиная. Промежутки между окнами заложены голубовато-серой каменной кладкой, а вся мебель в доме тёмных оттенков, что как нельзя лучше подходит под моё видение обиталища мистера Дэвидса, однако никак не вяжется с представлением о том, как должна выглядеть квартира учителя литературы. Здесь слишком стильно и дорого. Я не стала включать освещение в других помещениях: в большинстве комнат окна были во всю длину до самого пола, и уличного освещения вполне хватало, чтобы рассмотреть обстановку. К тому же, темнота делает вещи уютнее. По крайней мере, так кажется маленькому безмозглому романтику, сидящему у меня в голове. Где-то открывается дверь, и я слышу, как Шейн проходит в ванную. Когда я снова выхожу в коридор, чтобы поискать в прихожей подзарядку для мобильника, то замечаю, что дверь в ванную слегка приоткрыта. И я знаю, что так делать нельзя. Знаю. И всё же я не могу удержаться от неодолимого желания заглянуть. Я на цыпочках прохожу по мягкому серому ковру и останавливаюсь у малюсенькой открытой щели между стенным косяком и белой дверью. Шейн стоит боком ко мне и возится с запонками на запястьях. При ярком белом свете ламп я вижу его чётко очерченный профиль, выступающие скулы и напряжённые мышцы рук и ловлю себя на мысли, что не помню, когда в последний раз сделала вдох. Я сглатываю. Справившись с застёжками, Шейн кладёт запонки на пустую ванную полку, приспускает несколько пуговиц и одним движением стягивает с себя рубашку. Я парализованная смотрю на его стройный, подтянутый торс с проступающим рельефом кубиков на животе, на очерченные линии бугристых мышц на плечах и спине, и понимаю, что уже успела забыть, зачем вышла в коридор. Внутри меня всю сковало в отчаянном напряжении. Шейн закидывает голову к потолку, закрывает глаза и глубоко выдыхает, а руки его в это время тянутся к ремню на поясе... Нет, я не имею права. Я не вуайеристка. Я должна остановиться. Я резко отстраняюсь и, стараясь двигаться как можно бесшумнее, лечу в гостиную. Опускаюсь на сиреневый диван, резко откидываю голову назад, и только тут позволяю себе выдохнуть. Так, мне надо успокоиться. Возьми себя в руки, Ким. Хватит. Он твой учитель. Справившись с наваждением, я встаю с места и решаю немного размять ноги, чтобы хоть как-то отвлечь себя от навязчивых мыслей о Шейне в душе. Я замечаю на стеклянном кухонном столе стопку учебников и тетрадей, и любопытство берёт своё: я почему-то никогда не представляла, что Шейн обременяет себя такой нудной учительской обязанностью, как проверка тетрадей.  Половиной проверенного из стопки оказываются обычные сочинения девятиклассников про прочитанные ими за каникулы книжки. В самом конце я замечаю несколько знакомых обложек с карикатурами неприличного содержания и тут же узнаю работы собственного класса. Меня так и тянет разорвать в клочья чёрную тетрадь Кевина с его поганой писаниной. Я пролистываю ещё несколько тетрадей, в числе которых оказывается и та, что принадлежит Лесли. Её на удивление хорошие сочинения перемежаются с откровенно идиотскими размышлениями на тему жизни, и я откладываю её в сторону. Вижу свою тетрадь, вусмерть уписанную чем только можно таким убористым почерком, так что даже стыдно. Я кидаю её назад к общей стопке и достаю знакомую серо-белую тетрадь Тома Брауна с большим человеческим черепом на обложке. Проходит какое-то время, прежде чем я понимаю, что зачиталась. Том никогда не разрешал преподавателям вслух зачитывать его сочинения перед классом, и теперь я понимаю почему. За такие глубокие мысли и красивые речевые обороты в нашем классе на него бы точно навесили обидный ярлык, поставив в один ряд с такими отстойными лузерами, как я. И вот теперь я сомневаюсь. А чёрт его знает, может, Том и вправду по ночам пишет сочинения. Когда я перелистываю очередную страницу его тетради, оттуда выпадает листок. Небольшой карандашный набросок. Я наклоняюсь, чтобы поднять его с пола и положить на место, но когда я вижу, что это за рисунок, меня на миг одолевает оцепенение. И дело не в том, что Том, оказывается, умеет чертовски классно рисовать. На этом рисунке я. Карандашная техника не может передать всю обстановку целиком, но приглядевшись повнимательней, я понимаю, что он нарисовал меня в один из обыденных будничных дней, похожий один на другого, когда я в одиночестве сижу в школьной столовой за "своим" отдельным столом и читаю книгу. Серые оттенки карандаша как нельзя лучше передают всю атмосферу тоскливости и унылой меланхолии, которые накрывают меня в школе. Примечательно, что силуэты других школьников на картинке смазаны, а мой профиль обрисован так чётко, словно я сама ему позировала. Не понимаю, как Том мог так точно прочувствовать этот рисунок... — Сэндвич или пицца? — энергичный, бодрый голос заставляет меня слегка вздрогнуть и очнуться. Я быстро прячу рисунок обратно и кладу тетрадь на место. — Спасибо, я не голодна, — я натягиваю на лицо улыбку. — Ага, стало интересно, — с улыбкой протягивает Шейн, отлипая от дверного проёма и направляясь ко мне, по пути промокая влажные волосы полотенцем. От него пахнет свежестью и восхитительным мужским шампунем. — Подсматривать чужие работы нечестно, маленькая плутишка. — Да я так, просто, — невнятно отмахиваюсь я. — Так чем ты хочешь подкрепиться? — Шейн проходит мимо меня и открывает холодильник. — Прошу простить меня за такую холостяцкую пустошь, но в оправдание своё могу сказать, что я не ожидал сегодня визита маленькой леди-бунтарки. Я усмехаюсь себе под нос. Шейн оборачивается, в его глазах пляшут бесенята: — Не отнекивайся, мне нужно тебя чем-нибудь накормить. А то, чего доброго, озвереешь, и я ещё потом буду завидовать Кевину. Он протягивает мне завёрнутый в фольгу большой сэндвич с индейкой. Я разворачиваю его и откусываю небольшой кусок. На удивление, он оказывается необычайно вкусным. Шейн жуёт свой и молча смотрит на меня. Мне непонятно, что его так веселит. — Вы до конца жизни будете вспоминать мою перепалку с Кевином? — спрашиваю я. Шейн ухмыляется. — Ну, я бы скорее это назвал не перепалкой, а как минимум "жестоким избиением" или "зверским побоищем", но если ты не хочешь — я готов тактично об этом умалчивать. — Благодарю и на этом. — И давай договоримся? — Шейн внимательно изучает моё лицо. — Хватит "выкать", ладно? Я уже устал от этой неопределённости. — Хорошо, мистер Дэвидс. Как вы скажете. Он наклоняет голову. — А ты та ещё заноза в заднице. Я смеюсь. — Разумеется, в школе об этом распространяться не стоит, — предупреждает он. — В школе я "мистер Дэвидс", а не "слышь, Шейн, давно пощёчин не получал?" Я смеюсь в голос: — Хорошо. Договорились. Шейн улыбается, глядя на меня, и я вижу, что он о чём-то думает. — Мне нравится, когда ты такая счастливая, — говорит он. Мой смех постепенно затихает и превращается в улыбку. Я смотрю в его зелёные глаза и понимаю, что не хочу, чтобы этот день вообще когда-либо заканчивался.