Дьявол у доски

— Мама, а что это за странная тётя там стоит? — Где, милая? — Вон, рядом. У лавки с овощами. — А, это... Не обращай внимания, Кимберли. — Но она смотрит на меня. Мама, мне не нравится, как она на меня смотрит! — Просто не бери в голову. Так, нам нужно ещё пару красных яблок и два килограмма вон тех маленьких персиков, пожалуйста. — Держите, миссис. — Благодарю. Солнце светит слишком ярко, а я забыла в машине свои смешные солнцезащитные очки с оправой в форме сердечек. Яркие пятна расползаются световыми кругами, и я прикрываю глаза своей маленькой пухлой ладошкой, пока мама ведёт меня за руку к ларьку с ягодами. Рынок полон людьми с большими полосатыми сумками и плетёными корзинками для фруктов, все куда-то спешат и громко торгуются с продавцами. В воздухе стоит сладкий запах середины лета. В моей левой руке лёгкий пакетик с леденцами для детского утренника, на мне красный сарафан в цветочек, который папа привёз после поездки в Италию. Он немного большеват мне, но зато красиво развевается, когда я кружусь на месте, вот как сейчас. — Кимберли, детка, идём скорее. Нам ещё нужно купить вишню для торта. У мамы очень напряжённое лицо и слишком короткая юбка. Она постоянно её поправляет и всё косится на какого-то мужчину, который рисует портреты уличных прохожих рядом с прилавком с медовыми бочками. — Вишня свежая? — С утра привезли. — Дайте два килограмма. — Что угодно для такой красавицы! Держите. Я тяну маму за рукав и притоптываю ногой на месте. Мне не нравится, когда незнакомые мужчины ей улыбаются, хотя я даже не могу объяснить почему. — Мам, я устала! У меня ножки болят. Когда мы пойдём в машину? — Потерпи немного, детка. Сейчас мама доделает все свои дела, и мы поедем. Хочешь, поиграй пока с игрушечными пчёлками? Вот они, лежат на прилавке. Я надуваю щёки и устало отхожу на два шага от мамы. Они и вправду забавные, эти пчёлки. Интересно, понравились бы они моему младшему брату, или же он бы и их потащил в рот, как все остальные мои игрушки? — Бедное дитя. Я поворачиваюсь на незнакомый голос и замираю на месте. Тёмные лохмотья, старческое лицо с бородавками, от чёрной юбки скверно пахнет. Передо мной стоит та самая женщина, которая смотрела на меня, когда мы с мамой покупали персики. Она смотрит на меня сверху вниз, и взгляд этих покрасневших мутных глаз пронизан такой болью, такой грустью и сожалением, что она становится похожа на страшное чудовище из сказок, которые мне по ночам читает мама. Женщина открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, и я отхожу на шаг, оборачиваясь к маме, потому что от ужаса готова закричать. Но мама пока меня не видит: общаясь с продавцом, она периодически посматривает на знакомого художника и совершенно забыла обо мне. — Он уведёт тебя в пучину огненную, — бормочет женщина, не отрывая от меня глаз. — Огонь вижу, огонь повсюду. В глазах твоих вижу другие глаза, зелёные... Неправильно, ах, неправильно... Я не сразу понимаю, что прижимаюсь к маминой ноге и рыдаю от страха. Мама, наконец, обращает на меня внимание: — Девочка моя, что случилось? — Не плачь, моя хорошая, за жизнь свою ещё много слёз прольёшь, — продолжает женщина. — Трудная жизнь будет, тяжкая. Много перетерпеть придётся. Но ты выберешься. Вижу характер сильный, вижу упорство и жить ты будешь долго. Но уведёт с прямой дороги, окаянный... От слёз я ничего не вижу, слышу только мамин сердитый голос: — Прошу прощения, что вам нужно от моего ребёнка? — Береги дитя своё, женщина. Чиста душа её, невинна совесть, ум и упорство дадут ей успех, и будет парень достойный любить её. Но следи за ней, потому что сам Дьявол придёт просить её руки. И на белую поляну придёт волк. Мама слишком больно стискивает моё плечо, отворачивая меня в сторону, и я впервые в жизни слышу лютую ненависть в её голосе: — Больная психопатка... Откуда только такие берутся?! Идём, Кимберли! Сколько раз я тебе говорила не разговаривать с незнакомыми людьми! Она даже не подталкивает, а толкает меня к выходу из торговых рядов, по пути ругаясь в голос. Что-то заставляет меня обернуться и в последний раз посмотреть на эту женщину. Она стоит на том же месте и невозмутимо смотрит на меня и уводящую меня маму, а в глазах её стоит горечь. Мы успеваем отойти недостаточно далеко, так что её последние слова я услышала хорошо: — И она выберет Дьявола... *** Меня будит запах крепкого кофе и громкий стук дождя по стеклу. Я открываю глаза и первое, что вижу — залитое дождём большое окно в пол, освещающее полумрак незнакомой комнаты. Чёрт возьми, где я? Я принимаю сидячее положение. С моих плеч мягко спадает лёгкий плед. Меня кто-то укрыл, пока я спала? Всё ещё жмурясь с полуоткрытыми глазами, я поворачиваю голову во все стороны, с трудом различая очертания чей-то гостиной, и свешиваю ноги с чужого дивана. С моих губ срывается тихий сонный шёпот: — Какого чёрта? И тут я слышу его смеющийся голос: — Не пугайся, соня. Ты у меня. Я поворачиваю голову и вижу, как Шейн направляется ко мне, держа в руках две кружки с ароматным кофе. Подойдя ко мне, он с улыбкой встречает мой растрёпанный вид и протягивает мне кружку. Я беру её у него из рук и отбрасываю назад свои спутавшиеся волосы. — Спасибо, — благодарно отзываюсь я, грея пальцы о горячую кружку. Шейн с ухмылкой садится на кресло рядом и вальяжно откидывается на спинку, закинув ногу за ногу. Он внимательно наблюдает за мной. — Долго я спала? — первый глоток обжигает мне горло, и по телу сразу расходится приятное тепло. — Часа два, — Шейн закидывает руки за голову. — Я уже думал, что мне придётся самому поднимать тебя завтра в школу. Я начинаю понемногу вспоминать недавние события. После импровизированного обеда бутербродами Шейн принялся долго разговаривать по телефону с кем-то из школы, оставив меня в гостиной с включённым телевизором, чтобы мне не было скучно. Меня сморило прежде, чем по MTV успели прокрутить третий музыкальный клип. Я тру рукой пересохшие глаза: — Прости, я не собиралась бомжевать у тебя на диване. — Всё в порядке, я не против, — отзывается Шейн. — У тебя сегодня был яркий день. Мы встречаемся взглядами, и я тут же вспоминаю, какими мягкими были его губы, когда я его целовала. Неужели это было сегодня? Меня бросает в жар, и я тут же снова делаю глоток, чтобы не выдать своего волнения. — Ливень всё идёт? — спрашиваю я, глядя в окно. — Бесперебойно. Я уже звонил твоим родителям, сказал, что ты со мной. Мне в любом случае придётся сегодня отвезти тебя домой, но если не возражаешь, я бы ещё немного подождал, пока дождь стихнет. — Хорошо. Конечно. — Как ты, Ким? Его голос меняется, став более встревоженным, более острым. Я поворачиваю голову и понимаю, что Шейн вообще глаз с меня не спускал. Что-то в его взгляде даёт мне надежду думать, что ему не всё равно, что со мной происходит. Ну, или я наивная дура. Одно из двух. — Я в порядке. Правда. — Брось, Ким. Всё не так. Я же вижу. Я ставлю кружку на журнальный столик и встаю с места. — Ладно, со мной всё в порядке, пока я здесь. Как только я окажусь дома, я рассыплюсь на мелкие кусочки. Но волноваться не о чем, ведь я же робот — я восстанавливаюсь. Как и каждый божий день. К тому же, завтра внешкольные курсы по межнациональным коммуникациям — я просто не имею права быть «не в порядке». Шейн, нет смысла спрашивать меня о таких вещах, потому что мы оба прекрасно знаем, что искренности здесь мало. Я не стану раскрывать свою душу. Мне не хочется, а тебе неинтересно. Знаю, что сказала лишнее, что сказала это слишком резко. Я вижу это по его глазам. Я скрещиваю руки на груди и отхожу к окну, уставившись куда-то сквозь дождевые разводы на мокрую серую улицу. Крепко зажмуриваю глаза, потому что мне хочется плакать. Я слышу, как он ставит свою кружку рядом с моей и подходит сзади, и делаю глубокий вдох. — Не будь дурой, Ким, — произносит он, и в оконном отражении я вижу, что он склоняет голову набок. — Сколько раз я должен повторить, что хочу помочь тебе, прежде чем ты меня услышишь? Я резко поворачиваюсь. Он возвышается надо мной. — Зачем тебе помогать мне? Кто я для тебя? Он медлит на несколько секунд дольше, чем следует. Шейн пробегает глазами по моему лицу, а затем невозмутимо вскидывает бровь: — Моя ученица. — Ага. И каждой ученице ты так хочешь помочь? Он отвечает мне тихо и медленно, словно втолковывает маленькому ребёнку: — Ким, я вижу, что тебе плохо. Мне — не всё равно. Пойми уже наконец. Я пытаюсь понять тебя, что с тобой происходит. — С чего бы это? Он замолкает на полуслове, словно передумал отвечать. Затем пару секунд смотрит на меня и выдыхает: — Девушки не целуют своих преподавателей, если на дух их не переносят. Ты в отчаянии. Я смотрю на него в каком-то ступоре и не сразу нахожусь, что ответить. На дух не переносят? С чего он взял? Но про отчаяние - это он попал в точку... Я закрываю глаза. — Прости, если тебе было мерзко, хотя мне так не показалось. Я больше в жизни не останусь с тобой наедине. Я разворачиваюсь, чтобы уйти, убежать как можно дальше от него, хотя и понимаю, что это смешно и глупо, но его сильная рука крепко хватает меня за локоть и с такой силой притягивает обратно, что наши носы едва не соприкоснулись. — Расскажи мне. И я поплыла. Я рассказываю ему всё. Слёзы катятся по моим щекам, но я их больше не пытаюсь вытереть, когда я говорю ему про ад, через который мне приходится проходить каждый день, о том, как я устала тащить на себе то, о чём никому не могу рассказать. Я говорю о своём школьном «изгнании», об унижениях, которые год из года приходится терпеть от одноклассников, о том, как в девятом классе Дилан чуть не изнасиловал меня в школьной подсобке и только чудом мне удалось удрать оттуда, о Терри, который отравил мою старую больную собаку, о Люке, который поджёг меня в школьном туалете, о Кевине, который живёт только ради того, чтобы портить мне жизнь, о Томе и Лесли, которые бросили меня, когда общение со мной стало негативно сказываться на их «авторитетности», о маме, которая травит, об отце, который наверняка имеет вторую семью, о курсах, которые мне опротивели до такой степени, что я вынуждена бороться с паническими атаками всякий раз, как толкаю дверь в кабинет. О том, что мне некому довериться. Не у кого просить о помощи. О том, что, будучи окружённой таким количеством людей и имея всё, я чувствую себя настолько одинокой всю жизнь, что иногда мне кажется, что если завтра я просто не проснусь, никто этого не заметит. Когда я наконец замолкаю, в комнате повисает такая тишина, что мне кажется, я в звукоизоляционной камере. Я впервые вижу Шейна таким потерянным, настолько шокированным, что он просто потерял лицо. Я с вызовом смотрю ему в глаза, слёзы продолжают градом катиться по моим щекам: — А теперь скажи мне, Шейн, сможешь ли ты найти подходящие слова, чтобы «помочь мне»? Он смотрит на меня во все глаза и словно не узнаёт. — Нет, Ким, таких слов нет. И он обнимает меня. Крепко, по-мужски, касаясь кончиками пальцев моих волос, его губы нежно касаются моего лба. Я медлю пару секунд - и позволяю себе обнять его в ответ, сцепив руки у него за спиной и уткнувшись головой ему в плечо. Я позволяю себе на мгновение — всего на один краткий миг — поверить ему. Расслабить путы. Утонуть в нём. Не знаю, как он дошёл до этого, ведь он знает меня всего ничего. Не знаю, как он понял, что нужно мне сейчас больше всего. Не слова утешения, не сочувственные взгляды, не понимание в глазах. А простое человеческое тепло. Я крепче обнимаю его за талию, и лёд в моём сердце начинает понемногу оттаивать. Мы стоим и слушаем, как за окном шумит стихающий дождь.