Дьявол у доски

— Эй, приятель! Подлей-ка ещё «Лонг-Айленда» моей прелестной спутнице! Бар ревёт оглушающим грохотом музыки, перед глазами немного плывёт от выпитых напитков и мелькающих вспышек неонового света, и я начинаю чувствовать, что меня немного шатает на барном стуле, а Шейн рядом только смеётся и всё пытается затеять разговор с барменом, который протирает стаканы, неуверенно косясь на меня, очевидно, размышляя, можно ли мне вообще было давать алкоголь или нет. Шейн перехватывает его взгляд и машет ему рукой: — Брось, Шон, она со мной. Вечером я должен отвезти её к родителям, хочу дать девчонке немного расслабиться. Напиток на меня. Я тянусь к Шейну, пытаясь перекричать шум басов: — Шейн, мне хватит, я больше не буду! — Ким, даже слушать не хочу. Вот так, дружище, — он принимает очередной коктейль из рук молчаливого бармена. — Спасибо! Ким, это тебе. В маленьком баре людно, темно и душно. Мы приехали сюда около двух часов назад, или больше... Честно говоря, я потеряла счёт времени, да это и неважно. Важно — что здесь меня отпустило. Не знаю, в чём дело — ударивший в голову алкоголь, желание напрочь забыть о своём откровенном признании, весёлое пьянство на пару с Шейном или же просто безрассудное буйство молодости и веселья, царящего вокруг и пропитавшего атмосферу местного бара счастливой беззаботностью и жаждой взять от этого дня по самый максимум от удовольствия — но здесь я действительно расслабляюсь и позволяю себе ненадолго выкинуть из головы все мысли о том, что за мир ждёт меня за пределами этого бара. Шейн посмеивается в голос, глядя на то, как я пытаюсь выпить коктейль одним залпом и выливаю половину напитка себе на рубашку. Все мои треволнения словно испаряются, когда я вижу безмятежное озорство в его таких выразительных и ярких глазах, смотрю на его расслабленные плечи и слышу его добрый, лёгкий, заливистый смех. Внутреннее напряжение, которое, казалось, не покидало меня последние несколько лет, оставляет меня — я наблюдаю, как от выпитого виски Шейн краснеет и краснеет, и уже совсем не вижу в его расслабленных чертах образ учителя, который вечно держит меня в подвешенном состоянии. Он... другой. Свой в доску. Я с приятным удивлением нахожу, что с таким новым Шейном очень легко и приятно общаться. В какой-то момент я вижу, как на его плечо ложится тонкая женская рука с идеальным маникюром и множеством сверкающих браслетов, а затем за его спиной появляется высокая ослепительная брюнетка с откровенным декольте и томным взглядом. Внутри меня что-то сжимается. Губы в ярко-алой помаде чуть не касаются его левого уха, когда она шепчет ему низковатым сексуальным голосом: — Малыш, не хочешь расслабиться? Я делаю вид, что тактично не услышала, однако музыка в этот момент играет негромко, и похоть в её голосе не расслышал разве что глухой нищий за дверью бара. Она берёт Шейна за подбородок, поворачивает его лицом к себе, и он поднимает на неё взгляд. Я утыкаюсь глазами в столешницу. Мне вдруг резко перестало быть весело. В пересохшем горле образуется пульсирующий ком. Шейн даёт ей руками ласкать своё лицо, он кидает на меня косой взгляд и ухмыляется: — А я-то надеялся, сегодня они оставят меня в покое. Он не выдерживает мой долгий пронизывающий взгляд, и когда понимает, что я не улыбнусь, снова к ней оборачивается. — Здесь так душно, — постанывает девушка. — Я так устала от этих людей, мне так нужно уединиться... Шейн снова смотрит на меня. — Что скажешь, Ким? Не знаю, каким чудом мне удаётся держать лицо каменным, когда внутри всё клокочет от необъяснимого гнева. Я в безразличии выгибаю бровь, делая очередной глоток из его стакана с виски: — Развлекайтесь, мистер Дэвидс. Шейн ещё какое-то время продолжает изучать меня взглядом, а затем нетвёрдо поднимается на ноги и подмигивает брюнетке: — Надо выручить бедняжку. Я смотрю, как она уводит его за руку через весь бар и они исчезают за дверью мужского туалета, и осознаю, что меня душат рвущиеся на свободу слёзы. Я не понимаю, в чём дело. Откуда взялась эта рваная пустота в груди, это гулкое отчаяние? Незнакомое чувство схоже с ощущением, будто на месте сердца у меня крутится железное веретено с металлическими шипами и пиками, которое при каждом вздохе рвёт на части мои внутренности. Почему я так дико ревную его? — Ещё подлить? Бармен испытующе смотрит на меня, вопросительно кивнув на мой стакан, и я молча киваю ему в ответ. Стакан наполняется прозрачной оранжево-коричневой жидкостью, и мне уже неважно, что в нём налито. Я осушаю его в три глотка. — Часто он здесь бывает? — спрашиваю я у бармена. Мужчина кидает быстрый взгляд в сторону, куда только что ушли Шейн с девицей, и пожимает плечами: — Как правило, каждые выходные. Он равнодушно оставляет меня, кинувшись обслуживать толстого горластого мужика с пустой пивной кружкой, и я остаюсь в одиночестве с этой информацией. Каждые выходные? Не знаю почему, но теперь мне становится жаль Шейна. Всё-таки это веселье лживое, все эти люди — они просто играются, алкоголь и шум толпы делают тебя счастливым, только пока ты не покинешь этот маленький мирок с его громкой музыкой, развязанными языками и грязными тайнами. В этом мирке невозможно жить. В нём можно только прятаться. Я поднимаю глаза от стойки и вижу, как ко мне направляется улыбающийся до ушей Шейн. Я равняюсь на стуле, отодвигаю в сторону стакан и стараюсь придать себе скучающий вид. Не уверена, что у меня выходит хорошо, но мы оба уже достаточно нетрезвые, чтобы обращать внимание на подобные мелочи, поэтому я не особо беспокоюсь. Когда он подсаживается ко мне, я так и чувствую исходящее от него веселье. Я испытующе разглядываю его и всё-таки не могу удержаться от едкого комментария: — Боюсь, девушка осталась недовольна. И двух минут не прошло. Шейн кидает на меня загадочный сияющий взгляд, проводит рукой по лицу и хихикает себе в кулак. — Я запер её в кабинке, — тихо смеётся он. Я ни черта не понимаю, о чём он говорит, но почему-то тоже улыбаюсь: — Что? — Мы зашли, она прошла первой, я закрыл за ней дверь и сказал, что это самое лучшее уединение, которое только можно придумать. И для надёжности снаружи подпер дверь шваброй. Пару секунд я тупо смотрю на него, а потом меня начинает разбирать дикий смех. Какое там! Я смеюсь во весь голос, как больная, до слёз в глазах и колик в животе. Шейн тоже смеётся, запрокинув голову. Мне кажется, весь бар уставился на нас, потому что своим ослиным ржанием мы явно заглушили музыку. — Слышала бы ты... ахаха. Слышала бы ты, как она орёт сейчас там. — Может, выпустить? — Не стоит. Найдутся ещё добровольцы. Мне снова становится хорошо. И хотя я понимаю, что то, что я чувствую — неправильно, всё-таки я испытываю нечто большее, чем просто облегчение оттого, что Шейн не повёлся у неё на поводу. Вокруг танцуют люди, кто-то пытается влезть на стойку и падает, вызвав волну неудержимого пьяного хохота, все поднимают друг за друга стаканы и желают всем самого доброго, словно мы все здесь старые друзья. В такой обстановке меня окутывает тепло и уют, и не хочется никуда уходить. И пускай я отдаю себе отчёт, что за дверьми этого бара все мы снова станем друг другу чужими незнакомцами — и чёрт с ним! Зато сейчас я как никогда чувствую себя живой: я ощущаю музыку, цвета, запахи, людей вокруг, сладостный алкогольный дурман, мелькающие в полумраке улыбки и звонкий смех. Я ощущаю себя другой — более раскованной, более свободной — и мне это нравится: в голове кружатся абсолютно не свойственные мне желания. — Я хочу танцевать, — я вскакиваю с высокого стула и тяну Шейна за собой. Он только отпихивается: — О, ну нет. Я староват для этого, — он смеётся, заметив мой игриво-осуждающий взгляд, затем наклоняется ко мне, и я ощущаю, как мою шею щекотит его тёплое пьяное дыхание. — Детка, мне ещё тебя домой везти. Сегодня танцуй без меня. — Ты пожалеешь, Дэвидс. — Несомненно. Я улыбаюсь ему и разворачиваюсь, направляясь в сторону танцпола. Здесь музыка грохочет так сильно, что давит по вискам, но это приятное ощущение, потому что я начинаю чувствовать ритм и медленно погружаться в него. Меня повело и, наконец, отпустило. У меня сильно кружится голова, и руки сами тянутся вверх. Я закрываю глаза и всю отдаю себя музыке. Моё тело плавно извивается под ритм, мелодия вливается в мои вены, замедляет кровь, кружит сознание. Сверкают вспышки, от сияющего шара на потолке отражаются яркие световые всполохи, прожекторы обводят бар лучами, и мне так хорошо, так жарко внутри, что хочется раствориться в этом моменте, поймать его руками, как бабочку, и спрятать в кармане. Мои движения плавные и уверенные, я кружусь и выгибаюсь, и не хочу останавливаться... Я открываю глаза. В хаотичном потоке чьих-то мелькающих рук, развевающихся волос, движущихся тел и ярких одежд я ловлю на себе его взгляд. Жадный, мужской, голодный. Раздевающий. Он никогда на меня так не смотрел. Что-то меняется. Теперь я неотрывно гляжу ему в глаза, и разделяющее нас расстояние в несколько метров уже не кажется таким далёким, когда весь мой мир сфокусировался на нём одном. Что-то меняется, и я это чувствую. Теперь я танцую только для него. Моё тело подсказывает мне, как нужно двигаться, чтобы свести его с ума. Плавно покачивая бёдрами, я то опускаюсь вниз, то взмываю наверх, мои руки ловят вспыхивающие лучи света, огни красок пляшут на моём лице, мои волосы повсюду — водопадом по плечам, золотистым огнём в воздухе. Я не знаю, откуда моё тело знает такие движения — я просто двигаюсь. Извиваюсь, кружусь и покачиваюсь. Шейн сглатывает. Я снова закрываю глаза. Я чувствую, как сзади за талию меня обхватывают чьи-то руки. Сильные, мужские. Незнакомые. — Как же я только проморгал такую штучку... — тихо шелестит мне на ухо чей-то голос. Я поворачиваю голову и вижу высокого парня лет двадцати трёх. Чёрные волосы, карие глаза. Симпатичный. Я поворачиваюсь к нему лицом и двигаюсь в танце вместе с ним. Он отлично двигается и ведёт, мне не составляет особого труда подстраиваться под него. У него властные, горячие руки. Я снова разворачиваюсь к нему спиной и вьюсь около него. Алкоголь в крови начинает превращать всё вокруг в смазанные пятна красок, моё зрение слегка затуманивается, оно не успевает вырисовывать чёткую картинку вслед за поворотами головы, и всё словно как на ночном снимке, когда камера смазывает некоторые неподвижные детали, потому что им не хватает освещения. Меня кружит в этом круговороте цветов и плясок, музыка грохочет по ушам, выбивая в висках дробь... Может, я забылась, потому что мне не сразу удаётся понять, что парень прижимает меня к себе слишком крепко. Его руки тянут меня за одежду, жадные пальцы шарят под рубашкой. — Эй, прекрати! — громко возмущаюсь я. Он лишь крепче сжимает меня: — Тебе понравится, малышка. Просто расслабься и получай удовольствие. Я пытаюсь высвободиться, но оказывается не так-то просто вырваться из расслабленного состояния. Он слишком сильный, а я слишком пьяная. Чёрт возьми, он лапает меня прямо посреди танцпола, а я ничего не могу с этим сделать! — Шейн! — громко зову я, и, хотя громоподобный рёв музыки глушит мои слова, а вокруг и так слишком много народу, в мгновение ока он словно появляется из воздуха и вырастает перед нами. Его лицо — жёсткое, вены на шее вздуты, мышцы на руках сведены в напряжении. Его взгляд мечет молнии, и тут я понимаю, что никогда ещё не видела мистера Дэвидса таким разъярённым. Я боюсь, что он сейчас ударит парня позади меня, но он лишь продолжает неотрывно смотреть на него. — Убери руки. Никогда ещё его голос не был настолько железным. Парень фыркает ему в лицо, но руки отпускает. — Ты кто, её папочка? Не спуская с него глаз, Шейн резко притягивает меня к себе за локоть. — Моли Бога, чтобы я больше никогда не увидел тебя рядом с ней. Ты свободен. Парень скалится и переводит взгляд от его лица — к моему, а затем чуть не выплёвывает: — Да пошёл ты! Парень кидает в нашу сторону неприличный жест и мгновенно теряется в толпе. Через полминуты я вижу его уже с другой девчонкой. Я поднимаю голову и оборачиваюсь к мистеру Дэвидсу: — Шейн, я... — Идём. Заметив мой ступор, он наконец обращает на меня внимание, и его взгляд немного смягчается: — Всё хорошо, Ким. Нам уже пора. Идём домой. Я послушно следую за ним до выхода, мы долго проходим через густую толпу танцующих людей, идём через бар и наконец добираемся до выхода.  На дворе глубокая лунная ночь, улица освещается несколькими жёлтыми фонарями, но на милю вокруг нет никого. Оказавшись на улице, я вдруг остро ощущаю, как холодный ночной воздух резко ударяет в голову, и с ужасом понимаю, что мертвецки пьяна. Меня шатает, я не могу пройти и десяти шагов, чтобы не начать заваливаться. И что самое отвратительное — я прекрасно осознаю, что происходит, но никак не могу взять контроль над своим телом. Просто удивительно, как несколько минут назад мне с такой лёгкостью удавалось танцевать! Мы с Шейном садимся в машину, закрываем двери, и на какой-то момент в салоне повисает абсолютная тишина. И это не напряжённый момент недосказанности — просто комфортное обоюдное молчание: мы оба знаем, что переступили какую-то границу, за которую заходить не следовало, хотя в сущности ничего такого не сделали. Шейн откидывается на спинку сидения и скрещивает руки на груди, уставившись куда-то в лобовое стекло. — Какая красивая луна, — тихо произносит он, и его голос мягко утопает в тишине салона.  Луна и вправду красивая. А ещё — очень-очень близкая. — Ты сможешь вести машину? — осмеливаюсь спросить я. Он вдруг поворачивает ко мне голову, и я вижу его глаза. Ярко-зелёные, искрящиеся неземным сиянием. У меня перехватывает дыхание. Его рука медленно поднимается к моей шее, пальцы плавно и нежно пробегают по затылку, а затем он наклоняется и целует меня.  Мягко. Больно. Сладко. Я напрочь теряю голову, моё тело мгновенно отвечает на поцелуй, отзываясь острым покалыванием по всей коже. Кровь моментально ударяет в голову, в висках пульсирует, сердце бьётся как сумасшедшее. Шейн делает прерывистый вздох и резко отстраняется, всем корпусом повернувшись лицом к дороге и одним движением заведя мотор. — Прости. Я не хотел. Забудь. Мой пульс успокаивается, только когда мы уже на полпути к дому. Всю дорогу я посматриваю на Шейна, вижу его чётко очерченный профиль и поражаюсь тому, как он может оставаться таким невозмутимым, когда у меня внутри всё клокочет и кипит в жилах кровь. Я не осуждаю его, не злюсь и вообще не знаю, что думать: мы страшно пьяны и завтра наверняка об этом уже не вспомним.  Просто сегодняшним вечером нам было слишком хорошо. Наконец, Шейн останавливает машину, и мы выходим. У меня уходит не менее двух минут на то, чтобы сообразить, что это не мой дом. Подъездная дорожка всё ещё мокрая от дождя, уже знакомые перила удерживают меня от очередного падения. Я замечаю, что Шейна тоже шатает. Ключи в его руках скачут как при землетрясении: замок поддаётся только с четвёртой попытки.  Этот такой долгий день начинает давить на меня тяжестью всего произошедшего. Я вдруг ощущаю такую страшную усталость, что готова рухнуть прямо на крыльце. Шейн одной рукой поддерживает меня, другой толкает дверь в свой дом: — Потерпи, Ким, уже немного осталось. Мы вваливаемся в прихожую смятым клубком: я просто повисла на нём, мои глаза уже закрываются, силы предательски покинули меня. От нас двоих так и разит алкоголем. Пару раз мы едва не падаем, когда Шейн спотыкается о тумбочку и гардероб. Каким-то чудом ему удаётся донести нас до гостиной, и тут мы оба рухнули на диван. У меня нет сил даже на то, чтобы сместить неудобное положение тела. Я чувствую, что наши с Шейном тела переплелись в такой чудной комбинации, что мы оба выпутаемся не раньше, чем наступит утро. Его голова где-то над моей макушкой, я лежу на его руке, моя нога перекинута через него.  Он наполовину лежит на мне, и при этом я каким-то образом умудряюсь придавить ему конечности.  — Ким... — сонный голос Шейна звучит словно откуда-то издалека. — Ким, нам, кажется, завтра в школу... Я настолько пьяная, что мне всё равно. Думаю, ему тоже. И мы проваливаемся в глубокий сон.