Дьявол у доски

Я просыпаюсь оттого, что кто-то очень сильно тянет меня за волосы. Нет, серьёзно. Голова налита неприятной, гудящей тяжестью, а затылок, кажется, просто трещит по швам. Распахиваю глаза и вижу перед собой безмятежное лицо Шейна, глаза закрыты, между бровями сонная морщинка, рот слегка приоткрыт. На мгновение солнечный свет за окном становится ярче, и я отчаянно жмурюсь от неожиданной вспышки боли где-то в области лба. Затем — осознание. Что, чёрт возьми, я здесь делаю? Пытаюсь покрутить головой в надежде на то, что предметы окружающей обстановки помогут мне хоть как-то восстановить события прошедшего вечера, но голова словно приклеена. С заторможенным опозданием понимаю, что Шейн крепко держит меня за волосы. Я осторожно вытягиваю наверх руку, пытаясь аккуратно расцепить пальцы Шейна или хотя бы просто ослабить его хватку. Его рука тёплая, уверенная, сильная. Когда я касаюсь её, через мои кончики пальцев проходит неожиданная дрожь. Я оставляю свои попытки выпутаться, медленно опускаю руку и просто придвигаюсь чуть ближе. Стараясь не обращать внимания на головную боль, я отбрасываю все мысли и просто любуюсь спящим рядом со мной мужчиной. Через некоторое время я ловлю себя на том, что не могу оторвать глаз от ровной линии его прямого носа, от красиво очерченных высоких скул, мягкой линии пушистых ресниц, небрежной щетины на подбородке... Я ощущаю почти неодолимое желание дотронуться до его лица, пробежать пальцами по выступающей линии ключиц, коснуться его волос. Я опускаю взгляд ниже. Его грудь мягко поднимается и опадает, дыхание ровное и спокойное. Одна его рука просунута под меня и крепко держит за волосы, запутав пальцы в локонах, другая просто перекинута через мой бок. Наши ноги сплетены в такой тугой узел, что я даже пошевелить ими не могу, но мне это нравится: это приятная тяжесть, она не давит на меня, но делает меня защищённой. В сознание постепенно врываются образы из вчерашнего вечера: я вспоминаю тёмный бар, пьяный смех Шейна, красивую луну и ощущение его губ на моих губах... От нахлынувших мыслей я чувствую, что краснею, и неловко поднимаю взгляд на его лицо. И встречаюсь с широко распахнутыми пронзительными зелёными глазами. От неожиданности я улыбаюсь. — Доброе утро, — смущённо выдавливаю я. С минуту он просто смотрит на меня, не говоря ни слова, я ничего не могу прочесть по его лицу, и это заставляет меня нервничать. Затем, когда тишина становится слишком гнетущей, он медленно выдыхает: — Ким?.. Слишком много настороженности в его голосе. Я невнятно мычу: — М-м? — Ты одета? Я чуть не прыскаю со смеху ему в лицо, но вовремя сдерживаюсь, поскольку всё его тело в этот момент настолько напряжено, что мне становится не по себе. Я стараюсь придать своему лицу серьёзное выражение. — Конечно, Шейн. Я одета. — Силы небесные... Он протяжно выдыхает и приподнимается на диване, приняв сидячее положение: высвобождая руку от моих волос, он сопровождает это озадаченным взглядом. Меня напрягает его слишком явное облегчение: неужели он думал, что мы... Это сколько ж надо было вчера выпить, чтоб до такого додуматься! Получив возможность двигаться, я тоже приподнимаюсь и сажусь, сложив ноги по-турецки. Шейн трёт руками лицо, морщась на солнечный свет. Мне кажется, он старательно избегает моего взгляда, и меня это удивляет. — Сильно голова болит? — осторожно интересуюсь я. Он просто кивает, спрятав лицо в ладони. — Терпимо, — глухо отвечает он. Вижу же, что обманываешь. Готова поспорить, она у тебя просто раскалывается... — Принести тебе воды? Он яростно мотает головой. — Нет, Ким, не надо, я сам. Я смотрю на него в течение двадцати секунд и понимаю, что он даже встать с дивана не сможет. Чувствую лёгкий укол вины, потому что я себя чувствую гораздо лучше, хотя пила вчера впервые в жизни. Что-то в его тихой беспомощности заставляет моё сердце сжаться от нахлынувшей нежности. — Я сейчас принесу. Я поднимаюсь с места и направляюсь в сторону кухни, которая находится в этой же комнате. Достаю с верхней полки большой стакан, наливаю воды и шарю по ящикам в поисках аптечки, совершенно забыв о том, что Шейн — это не моя мама, у которой чуть ли не в каждой комнате стоит целый чемодан лекарств. Каким-то чудом мне удаётся обнаружить на дне вазы с ненужными винтиками и гайками пару упаковок анальгина, мазь от ожогов, коробку пластырей и упаковку презервативов, которую я тактично "не заметила", а также почти использованный блистер с таблетками аспирина. Бросив таблетки в стакан и подождав, пока они полностью не растворятся, я направляюсь обратно к софе и протягиваю спасительный напиток Шейну, лежащему с головой, откинутой на спинку дивана. Он открывает глаза и благодарно принимает у меня из рук стакан. — Спасибо, — бормочет он, мигом осушив стакан и снова откинувшись назад с закрытыми глазами. Я сажусь напротив него и внимательно вглядываюсь в его лицо. Его кожа бледная и кажется очень тонкой, по лбу тонкой струйкой стекает пот. В этот момент Шейн кажется таким ранимым, что я невольно ощущаю странное желание сесть к нему ближе и крепко обнять. — Я сейчас приду в себя, обещаю, — говорит он с закрытыми глазами. — Дай мне пять минут. — Конечно, — я поднимаюсь с места, оставив его одного. Разумеется, когда я дохожу до письменного стола, он уже снова проваливается в сон. *** Последующие три часа тянутся для меня неделями. Пока Шейн спит, я успеваю перемыть всю посуду в раковине, привести в порядок его рабочее место и сделать два круга по его квартире в глупой надежде на то, что мне удастся найти о своём преподавателе хоть что-то интересное и нестандартное. Однако я почти сразу поняла, что здесь меня ждёт глубокое разочарование: Шейн как будто специально придерживается стиля минимализма — ни картин на стенах, ни фотографий на полках, ни провокационных книг и журналов — у меня создаётся такое ощущение, словно он бывает здесь от силы пару часов в день, да ночью, когда заваливается спать после посещения бара. Когда Шейн наконец открывает глаза, я лежу на животе на мягком сером ковре и листаю очередные сочинения его учеников. Пару раз он растерянно моргает, а затем озирается по сторонам, переводит взгляд на меня, и его брови сходятся в сонной морщинке. — Который час, Ким? — Без четверти два, — я поднимаюсь на ноги, положив тетради на место. — Рада, что ты проснулся, потому что у меня уже глаза устали читать эту писанину. — Чёрт! — Шейн вскакивает на ноги как ошпаренный. — Только не это! Я провожаю его рывки снисходительным взглядом: я-то давно уже примирилась с неизбежной реальностью — мы безбожно проспали всё на свете. Только вот, видимо, мистер Дэвидс ещё лелеет надежду на то, что не всё потеряно. Он мечется по комнате, как реактивная ракета, на ходу собирая сумку. — Чёрт, чёрт, чёрт! Я выхожу в коридор, когда Шейн мечется от одного стеллажа к другому, на ходу лихорадочно распихивая свои вещи по карманам. — Ты готова? — спрашивает он, завязывая галстук на вороте. Я молча киваю, облокотившись на стенку и сложив руки на груди. Готовее некуда, конечно, стою с самым умным видом: рубашка в разводах от смазанной крови, пота и алкоголя, юбка измята, серёжки потеряны, на телесных колготках в двух местах пошла стрелка. Мой внешний вид оставляет желать лучшего, но я хотя бы с утра почистила зубы пальцем и расчесала волосы. Руками. Шейн в отчаянии изгибает брови и кидает взгляд на свою рубашку. Красный след от помады вчерашней незадачливой брюнетки и пятна с разводами по всей одежде. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не прыснуть, заметив выражение его лица. — Твою мать! — он со свирепой яростью прямо в коридоре снимает с себя рубашку, ослабляет галстук и швыряет вещи на пол, потянувшись за другой рубашкой в гардеробе, бледно-голубой в незаметную клеточку. Я молча наблюдаю за тем, как он одевается. Меня забавляет, как дико он нервничает: у него просто какая-то паника, он даже не может нормально просунуть руку в рукав. Когда он заканчивает с пуговицами, мне уже почти что жалко его — он перепутал последовательность, и теперь один край его рубашки выше другого. — Чёрт, ещё этот грёбаный галстук! — я смотрю, как Шейн судорожно возится с воротником, прекрасно понимая что сейчас этим самым галстуком он себя просто задушит. Пальцы не слушаются его, Шейн чертыхается и нервно дышит через рот. — Дай я помогу. Я подхожу к нему вплотную и уверенно берусь за его галстук. Шейн безвольно опускает руки, задрав голову вверх и отбивая левой ногой чечётку, словно маленький ребёнок, который еле терпит, когда что-то делают за него. Его шея красная, щёки пылают, дыхание частое и поверхностное. А затем он опускает голову и молча наблюдает за тем, как я неторопливыми и хорошо изученными движениями завязываю и подтягиваю его галстук. Я чувствую на себе его взгляд, но не отвечаю на него, делая вид, что занята работой. Когда мои пальцы случайно касаются оголённой кожи на его шее, я слегка вздрагиваю и захожусь краской, истово молясь, чтобы он этого не заметил. — Где ты научилась завязывать мужчинам галстуки? — спрашивает он, и я слышу в его голосе знакомую насмешливую интонацию, которой он так часто поддевает меня в школе и которая так сильно действует мне на нервы. Я подтягиваю последний узелок к самому его горлу так, чтобы чуть-чуть придушить его, и смотрю Шейну прямо в глаза: — Приятный бонус от жизни с братом, у которого руки растут не из того места. Шейн хмыкает, явно впечатлённый, и не находится с ответом. Покончив с делом, я отпускаю галстук. Шейн не сводит с меня вызывающе пытливого взгляда. Почему мне так хочется его ударить? — Кажется, мы опаздываем? — я выгибаю бровь, пытаясь напомнить ему о том, что нас обоих сегодня ждёт непростой день. Шейн продолжает сверлить меня взглядом. — Разве? — ухмыляется он. Я чувствую, что начинаю закипать, и неосознанно сжимаю руки в кулаки. — Смешно, Шейн. Не ты ли тут минуту назад бегал как умалишённый? Он на мгновение замирает, его взгляд становится отрешённым, а затем я чувствую, как он задумчиво блуждает по моему лицу, и мне становится немного не по себе. — Мне нравится, — говорит он. — Нравится что? — Когда ты называешь моё имя. Я настолько обезоружена, что на какое-то мгновение меня охватывает ступор. И что я, простите, должна на такое отвечать?.. Очевидно, он это понимает. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Шейн, склонив голову набок. Я мотаю головой. — Я в порядке. Полном. На самом деле, всё просто замечательно. Он кусает нижнюю губу, продолжая смотреть на меня. — Прости меня, Ким. — За что? — За то, что нарушил вчерашнее обещание. Я настолько увлёкся, что совершенно забыл про ответственность, которую я за тебя несу. — Да Господи, какая ещё ответственность?! Мне не пять лет. Я сама могу... — Ким, после всего, через что тебе пришлось вчера пройти, я отвёз тебя в шумный бар, напоил алкоголем и вел себя с тобой как последний придурок, вместо того, чтобы отвезти тебя домой, отдать родителям и попрощаться, пожелав хорошего вечера! — Шейн, у меня давно не было такого хорошего вечера. Так что прекрати это самобичевание. Всё в порядке. Он смотрит на меня с таким отчаянием, что мне хочется его встряхнуть. Я устало склоняю голову набок: — Прошу тебя, только не говори, что ты жалеешь об этом. — В том-то и дело, Ким, — как-то грустно он смотрит на меня. — Я совсем не жалею. *** Когда впереди мелькает знакомая подъездная дорожка, я начинаю чувствовать, как мой желудок скручивается в тугой узел. Шейн медленно выруливает на нашу сторону улицы и останавливает машину напротив моего дома. Музыка, льющаяся из динамиков, мгновенно прекращается, и салон наполняет тягостная, мучительная тишина. Всю дорогу до моего дома мы ехали молча. Пару раз Шейн пытался завести со мной разговор, но бросил свои попытки, когда понял, что это бессмысленное занятие: когда я на нервах, мне чертовски трудно сосредоточиться на чём-либо. Поначалу я наивно полагала, что смысла беспокоиться нет, и я спокойно смогу объяснить отцу и матери, что меня всё к чёртовой матери достало и я могу сама решать, как мне проводить своё время, не отчитываясь за каждый свой шаг. Однако, чем ближе мы становились к дому, тем больше и сильней делался мой страх. Я не готова. Я не смогу свалить вчерашнюю безответственную беспечность на слишком тяжёлый день или выкрутить всё в сторону моего необъятного гнева, так что родители даже не станут приставать ко мне с расспросами. На деле же всё гораздо сложнее. Я совершенно понятия не имею, что они сделают со мной и насколько высокую цену мне придётся заплатить за их беспокойство. И главное — я не хочу, чтобы пострадал Шейн. Ох, где бы взять мужества!.. — Ким, если хочешь, я пойду с тобой, — очнувшись, я резко вскидываю голову и понимаю, что Шейн внимательно следит за мной. — Твоей вины ни в чём нет. Я возьму всё на себя. Я мотаю головой. — Нет-нет, не стоит, спасибо, Шейн. Сама справлюсь. Я и так тебя слишком задержала. Поезжай в школу. — Ким, — он смотрит на меня с укором. — Шейн, правда. Не нужно. Он недовольно цокает языком и откидывается на спинку водительского кресла. — Что ж, тогда удачи тебе. Я берусь за ручку дверцы и с мучительной тоской чувствую, как мне не хочется отсюда уходить. — Спасибо, Шейн. Тебе тоже. Вчера было здорово. На краткий миг наши глаза встречаются, и мне кажется, что наши взгляды проникают друг в друга чуть глубже, чем следовало. Что-то было за ними: какая-то недосказанность, какие-то тайные мысли. Мы с Шейном оба смущённо отворачиваемся в разные стороны. — Да, здорово, — тихо протягивает он, уставившись в окно. — До встречи, Ким. — До свидания, Шейн. Я толкаю дверь и выхожу из машины. Двигаясь по направлению к дому я спиной чувствую его прожигающий насквозь взгляд. Поднявшись на крыльцо, я пару минут в нерешительности стою у двери, силясь нажать на кнопку звонка: моя сумка с ключами осталась у мамы в машине. Мои школьные туфли оставляют на полу грязные следы. Деревянный настил всё ещё влажный после продолжительного дождя, но на улице уже ясно, неяркое солнце пробивается через крыши соседских домов. Я кидаю взгляд на часы у качалки. Три двадцать пять. Ладно, если в бой — то с песней. Белые пальцы на чёрном прямоугольнике звонка. Дверной перезвон оглушающим грохотом стоит у меня в ушах. Кажется, за секунду проходит целая вечность. Сердце ухает куда-то вниз, ладони покрываются липким потом, а в горле образуется знакомый предательский ком. Глухие шаги за дверью. Я сглатываю. — Кто там? Неуверенный детский голос. Я облегчённо выдыхаю. Никогда я ещё не была так рада слышать своего младшего брата. — Кор, это я. Открой, пожалуйста, у меня с собой нет ключей. Я слышу, как с той стороны Кор долго возится с замком, отпирая верхний и нижний затвор. Наконец, он открывает дверь и недоверчиво смотрит на меня, сложив руки на груди. — Спасибо. Я прохожу в дом, снимаю в прихожей туфли и пулей несусь в ванную. Включив горячую воду, я мою руки и привожу в порядок волосы и лицо. Кор появляется в дверях позади меня. — Где ты была? — жёстко спрашивает он. Враждебность в его голосе и выговор в интонации заставляют меня поднять голову и посмотреть на его отражение через зеркало. Кор весь какой-то бледный, глаза красные, непослушные волосы торчат во все стороны растрёпанным ёжиком. — Я отдыхала. — Отдыхала? — Кор выгибает бровь в точности, как это делаю я. — С кем ты так долго "отдыхала"? Я приподнимаюсь и круто разворачиваюсь лицом к нему: — А какое тебе, собственно, дело? Маленький засранец. Не хватало мне ещё перед тобой отчитываться! У меня, к твоему сведению, вчера был чёртов трудный день, и да, я отдыхала. Могу себе позволить. Я не обязана ни перед кем расписывать каждый свой шаг, ясно тебе? Буйная бравада, за которой на самом деле скрывается дикая паника. Я не должна на него срываться, но страх заставляет меня кричать на него. Кор смотрит на меня, как на чужую, и в его взгляде я вижу бессильные слёзы. Не в силах выдержать это, я прохожу мимо него и направляюсь в пустую гостиную. Открываю холодильник, достаю пакет молока и заливаю его в миску с хлопьями. Кор с убитым видом выходит из ванной и с ненавистью смотрит на меня. — Почему ты не в школе? — я с невозмутимым видом размешиваю намокшие хлопья ложкой. — Могла бы позвонить! — проигнорировав мой вопрос, с гневным укором бросает он. — Или хотя бы ответить на мои звонки. Я со звоном бросаю миску на кухонную поверхность так, что половина молока выливается на столешницу. — Знаешь что, Кор, иди в задницу! Я вообще не понимаю, какого хрена ты строишь тут из себя мамочку! Если вы сговорились напасть на меня с допросами все вместе, то советую тебе для начала вспомнить, сколько раз я покрывала твою спину! — МАМА ВЧЕРА НЕ ПРИШЛА ДОМОЙ! — исступленный крик Кора заставляет меня застыть на месте и похолодеть от ужаса. Я вижу, как по искажённому ненавистью лицу брата катятся слёзы. — Ни её, ни отца не было! Никто не отвечал на мои звонки! Алия ревела всю ночь, а я не знал даже, чем мне её кормить. Я звонил всем подряд — и никто не взял трубку. Я думал, вас всех уже нет в живых! Я уже собирался звонить в полицию, но боялся, потому что они могли забрать меня и Алию под надзор. А ты ОТДЫХАЛА, Ким, и даже не могла написать мне сообщение, что ты жива и тебя, мать твою, не переехал грузовик! Я с ужасом смотрю на Кора и чувствую, как с моего лица сходят все краски. Ком в горле становится больше и болезненней, мне становится трудно дышать. Кор громко всхлипывает, остервенело вытирая слёзы рукавом. Справившись с голосом, я осторожно спрашиваю: — Кор, а где родители? Он долго растирает руками лицо, а затем отвечает: — Отец привёз меня вчера со школы и уехал на работу. Сказал, что у него ночное дежурство, и он будет недоступен всю ночь, а в случае чего звонить маме. Я думал, вы с ней приедете сразу после нас, но потом был уже вечер, а никто так и не появился. Алия начала вопить. Мама так и не появилась. А ты не отвечала. — Ох, Кор!.. Я обхожу кухонный остров и осторожно приобнимаю брата. Он пытается отстраниться, но я теперь крепко держу его, положив голову ему на плечо. — Прости меня, пожалуйста, мне очень стыдно перед тобой. Если бы я только знала! Бедное моё солнышко... — Хватит, Ким, выпусти меня. Кор отстраняется, но я вижу, что взгляд его смягчается. Мне хочется извиниться перед ним ещё тысячу раз, но я понимаю, что Кору этого достаточно. — Где сейчас Алия? — спрашиваю я. — У себя, спит как убитая. Конечно, наоралась вдоволь и вырубилась под утро. А я всю ночь не спал. — Ты кормил её чем-нибудь? — Ну да. Пожарил ей яичницу с беконом. Надо же было как-то её заткнуть. — Кор, ей же нельзя это! — Ну, извините! — он разводит руками в сторону. — Как мог, так и импровизировал. По-моему, она была очень даже не против. Я протяжно выдыхаю и тяжело опускаюсь на стул. — Я думал, ты знаешь, где мама, — внезапно притихшим голосом признаётся Кор. Я качаю головой. — Мы с ней разошлись после того, как попали... в небольшую аварию. Меня забрал мистер Дэвидс, а она должна была отвезти машину в ремонт. — Вы попали в аварию??? — Да, но это несерьёзно, Кор. Не стоит говорить об этом отцу. Никто из нас не пострадал. Кроме машины. — И где мама теперь? — Без понятия. Наверное, заснула в мотеле рядом с автосервисом или пошла переночевать к подруге. — У неё нет таких подруг, Ким. — Знаю. На некоторое время в гостиной повисает тишина. Кор широкими шагами пересекает комнату туда-сюда, туда-сюда. Старинные напольные часы тикают так громко и надоедливо, что мне хочется открыть дверцу, выдрать оттуда часовой механизм и выбросить за окно. — Ладно, я пойду попытаюсь заснуть. Кор устало смотрит на часы, и я только сейчас замечаю, какой у него измученный вид. Белая кожа, усталый взгляд, под глазами синяки. Моё сердце наполняется щемящей болью. — Если будут какие-то вести от мамы — дай знать, хорошо? Я смотрю на него, твёрдо пообещав себе, что ни за что не стану тревожить его во сне: — Конечно, Кор. Брат сухо и коротко кивает мне и удаляется в сторону нашей комнаты. Оставшись одна, я погружаюсь в тревожные мысли. Что могло случиться с мамой по дороге? Не связано ли это как-то с тем мужчиной, в которого мы врезались? Дедушкины часы тупым звоном стучат у меня в ушах. Я достаю телефон и пытаюсь набрать мамин номер. Безрезультатно, "абонент недоступен". Что происходит, чёрт возьми? Где-то в четыре сорок два я слышу шум подъезжающей машины, подхожу к окну и выглядываю на улицу. На противоположной стороне из незнакомого белого седана выходит моя мама. Но это не моя мама. Со стороны водителя открывается дверь, и оттуда выходит высокий небритый мужчина. Он стоит далеко, но я хорошо могу его разглядеть, и несмотря на то, что я почти точно уверена, что он мне незнаком, меня не покидает ощущение, что где-то я уже видела его раньше. Мужчина обходит машину и подходит к женщине в синем платье, которая моя не-мама. Он целует её в губы и властно кладёт широкую ладонь на её ягодицы, другой рукой что-то пряча в кармане её сумочки. Такая знакомая сумочка, это ведь я дарила её ей на прошлое Рождество... Мужчина в последний раз притягивает к себе женщину, а затем снова садится в машину и уезжает. Женщина не сдвигается с места, пока он не скрывается за поворотом на главную улицу. Теперь она идёт в сторону моего дома. Я вижу улыбку на её лице, вижу складки на измятом платье, вижу непривычно выбитые из причёски волосы. Меня тошнит. Я ухожу на кухню, беру стакан и наливаю себе воды. Руки не слушаются меня, и вода переливается через переполненный стакан и растекается по всей столешнице, но я не могу это остановить. Я вообще не вижу эту воду, этот стакан, этот стол. Я вижу только мужчину и улыбающуюся женщину, которая как никогда в жизни кажется мне чужой. — Ким?! Я поднимаю глаза и вижу маму, застывшую в дверях с одной туфлей в руке. Я вижу пульсирующие вены под неестественно бледной кожей, вижу взлетевшие ко лбу брови, вижу побелевшие как мел губы. Я вижу испуг в её широко распахнутых глазах. Она быстро берёт над собой контроль. Подлетает ко мне и забирает у меня из рук бутыль со всё ещё льющейся водой. Я смотрю на неё рассеянным, туманным взглядом, и всё вокруг меня смазано и сглажено, как во сне. — Почему ты не в школе, милая? — спрашивает мама деланно спокойным голосом, но я улавливаю в нём истерические нотки. Я смотрю ей в глаза с убийственным спокойствием. — Я только пришла. Мама недоверчиво округляет глаза и натянуто улыбается: — Ты хорошо себя чувствуешь, дорогая? — Со мной всё в порядке. Она снова улыбается и пытливо всматривается в моё лицо, с болезненным отчаянием пытаясь понять, видела я или нет. Поняла или нет. Вероятно, моё спокойствие, хоть и заторможенное, заставляет её верить, что я ничего не знаю о том, как она сюда приехала, потому что она выдыхает, и я не могу не заметить облегчения в её голосе: — Ух, милая, что ж, там всё недолго будет тянуться с этим ремонтом, так что через неделю машина уже будет у нас как новенькая, — она слишком наигранно хлопочет на кухне и слишком откровенно избегает встречаться со мной взглядом. — Скажу твоему отцу, что одолжила на недельку машину миссис Браун, — она достаёт из морозилки замороженное тесто. — Ты же меня прикроешь, моя девочка? И снова этот испытующий, выискивающий взгляд. Я молча киваю, а затем оборачиваюсь и ухожу в свою комнату.