Дьявол у доски

Слишком громко. Ветер слишком шумно колышет занавески. Слишком громко барабанит молотком по дереву рабочий у соседа на стремянке за окном. Слишком громко тикают часы на руке у спящего Кора. Я сижу на своей кровати, уперевшись спиной в стену, и немигающим взглядом смотрю на цветную фотографию на комоде. На ней мне девять. Мы на медовой ярмарке. Папа идёт впереди всех, в руках у него две большущие бочки с цветочным мёдом, рядышком в нелепых косичках шагаю я, упоённо поедая розовое облако сахарной ваты, а с левого края маленький Кор приблизился к самому объективу и состроил глупую рожицу, загородив собой половину лесопарка. Идиллия, какая она есть... Я не свожу глаз с женщины, которая держит меня за руку и счастливо улыбается в камеру. От неё веет обаянием и пышущей молодостью, на ней лёгкий сарафан и широкополая шляпа соломенного цвета, её взгляд открыт и жизнерадостен, улыбка светлая и искренняя, и мне кажется, она в этот момент действительно похожа на самую красивую женщину на планете. Мне кажется, что я действительно понимаю, почему мужчины сворачивают головы, когда она проходит мимо, даже идя бок о бок с мужем и двумя маленькими детьми. Но навряд ли я когда-нибудь пойму, почему она решила, что этого недостаточно... Тихие слёзы незаметно стекают по подбородку и капают на мою рубашку. Я не вытираю их — какой смысл? Как она могла столько лгать нам? Как могла так мастерски играть роль заботливой мамы, женщины с неусыпной бдительностью, у которой, казалось, было десять глаз и десять ртов, чтобы следить за всеми нами и повторять, как нужно жить правильно? Как есть, как сидеть, как разговаривать, как играть в семью. Каждый день, год за годом... Каждый чёртов день. Мне не обидно за отца. Он, может, никогда не унижал её, но и никогда не был "идеальным" мужем. Да — заботился, да — во многом с ней соглашался, да — обеспечивал. Но нежности в этом было маловато. Как у пожилого императора, который следит за своим редкостным зверьком, но делает это только потому, что он диковинный и такой один у него. Не ценитель. Мне обидно за наше "всё", которое даже не подозревало. За детей в нашей семье, за весёлых родственников, оставшихся в нашей стране, за все прожитые нами вместе годы. За семью, которую мы считали домом. За детство, которое оказалось безнадёжно разрушено. Да всё-таки и за отца, на котором сейчас висит невидимый, но хорошо ощутимый ярлык  "не удержал". За ту правду о нас, в которую мы верили. За то, что столпы, на которых стоял наш дом, оказались в итоге гнилыми. Мне обидно за женщину, которая раньше была моей мамой. Ту, которая жила в моём сознании всю жизнь до того самого момента, когда я увидела чужие руки на её платье. Чёрт, да горите в аду! Я задыхаюсь от слёз. Мне хочется уткнуться в подушку и умереть от недостатка кислорода. Хочется никогда больше не проснуться. Хочется навредить ей, наказать её, показать, что она неправа, как больно она меня ранила. Наверху громко всхлипывает Кор. Я резко поднимаюсь с постели, выпрямляюсь и смотрю на него. Брат спит, сонно подёргивая высунутой наружу правой рукой. Его дыхание мерное и спокойное, брови сдвинуты в смутном сонном возмущении, отчего сейчас он похож на маленького недовольного гномика. Я глубоко выдыхаю, и моё сердце понемногу смягчается. Я не могу собой рисковать. На его долю и так выпало слишком много. Он слишком рано лишился детства, а может, у него его и вовсе не было. Я нужна ему. В конце концов, кроме как друг другу, мы никому больше не можем доверять. *** — Мисс Лаундж, сколько мух вы насчитали на этом окне? Я поднимаю глаза и перевожу взгляд на худощавого мистера Эрджа, школьного учителя физики. На нём сегодня его вечный твидовый костюм в английскую клетку и непомерно великоватый для его узких плеч пиджак. Черные зрачки маленьких карих глаз злобно буравят меня через стекло очков. — Что? — я приподнимаю голову, лежащую на левом локте, и выпрямляюсь. — Я спросил, может, вы нашли что-то более захватывающее, чем коэффициент теплового расширения твёрдых тел, про который я спрашивал вас минуту назад? Или закон сохранения импульса, о котором я упомянул только что? Вот мне и стало интересно, чем вы, собственно, оказались так увлечены, что решили напрочь игнорировать преподавателя, пляшущего у вас перед носом. — Простите, — я мотаю головой, пытаясь проморгаться, так как успела почувствовать, что глаза ужасно пересохли от постоянного напряжения. Мистер Эрдж не унимается: — Вы возомнили себе, что знаете больше меня? Идите тогда уж к доске, Кимберли, и расскажите нам сегодняшнюю тему, а я бы с удовольствием послушал и позевал бы, глядя в окошко на новых представителей семейства жужжащих... Я перевожу взгляд на своих одноклассников, занятых каждый чёрт знает чем. Каждый из них так увлечён своим делом, что даже не обращает внимания на то, что мистер Эрдж меня отчитывает. Дилан играет в приставку, Соня списывает с телефона домашнюю работу по истории, Сэм рисует, Лесли размешивает в стакане таблетки, Марк играет с самодельным бумажным самолётиком. Всё ясно. Видимо, из всего многообразия творящегося в классе пофигизма мою молчаливую отстранённость учитель нашёл самой возмутительной. — ... и мне надоело, что меня вечно не слушают! Изо дня в день талдычу вам одно и то же, бла-бла-бла, бла-бла-бла, а потом на контрольных очередные "неуды", это уже, кажется, стало вашей визитной карточкой... Я поднимаю на преподавателя усталый взгляд: — Мистер Эрдж, я когда-нибудь приносила вам "неуд"? Его глаза округляются, он начинает задыхаться от возмущения: — Нет, но это всё ведёт к тому! Вы вообще в последнее время перестали меня слушать, я заметил. Всё время витаете где-то в облаках, а между прочим, это последний год вашего обучения и вам надо думать о своём будущем. И с чего вы вдруг решили, что физика вам настолько не нужна, что можно так открыто проявлять ко мне неуважение? Кимберли, разве я похож на клоуна? Мне что, с бубном сплясать, чтобы вы обратили на меня внимание? Мне настолько скучно и до смерти неинтересно, что я раздражённо бросаю: — Не знаю, не помешает. Может, поможет. Вам виднее. На пару секунд повисает тишина. Мистер Эрдж явно опешил. Он нервно топчется на месте, и от волнения его голос становится визгливым, как у истеричной дамы, уставшей стоять в очереди: — Что вы сказали?! Я вижу, с каким лицом ко мне оборачивается Лесли. Как откладывает в сторону свою приставку Дилан. Кевин тоже оборачивает ко мне своё изуродованное лицо с багровыми синяками. Настроились на представление, значит. Спектакль под названием "Как сейчас в очередной раз заткнут Ким"... А хрен вам. — Я сказала! — я встаю с места и начинаю орать, глядя учителю прямо в глаза. — Что мне нет дела до ваших бестолковых коэффициентов и теорем! — теперь все в классе отложили все свои занятия и сидят с открытыми ртами. — Вы прекрасно видите, что ваши речи абсолютно всем безразличны, однако решили придраться именно ко мне, потому как вам надо на кого-то выплеснуть свою жалкую обиду и уверены, что я не стану вам возражать. Ох, ну конечно — я ведь здесь первая ученица, Ким-давай-иди-на-диплом, Ким-она-слова-не-скажет! Кому ж не выразить всю свою ничтожную мелочность, как не тому, кто не сможет вам ответить. Так вот — идите-ка знаете куда, мистер Эрдж! Срать я хотела на вас и на вашу грёбаную физику. Я рывком сбрасываю учебник со стола, хватаю со спинки стула свою сумку и яростной стрелой мчусь вдоль широкого прохода между партами. Мои каблуки отдаются громким звоном в полнейшей тишине. В дверях я оборачиваюсь: — Ах, да. Небольшой совет на будущее. Если хотите, чтобы ученики вас действительно слушали и относились к вам с уважением, попробуйте не ходить в одной и той же одежде несколько лет подряд. Уходя, я хлопаю дверью так, что с той стороны отваливается ручка. Впрочем, она и так пять лет держалась на скотче... *** — И чем вы объясните своё поведение на этот раз, мисс Лаундж? И снова этот чёртов персидский ковёр. Полагаю, ещё немного — и я пропитаюсь жгучей ненавистью ко всему восточному... Директор медленно протирает пальцами пыль со своего стеллажа с драгоценной коллекцией ручек, а его секретарь, рыжеволосая миссис Тот, пытается прожечь во мне дырку своим злобным рентгеновским взглядом. — Второе грубое нарушение дисциплины за два дня! — возмущённо шипит она, сверкая широкими стёклами очков в красной оправе. — От студентки, которая идёт на медаль и собирается представлять лицо школы в этом году! Избить мальчика, публично оскорбить учителя! Это же чистое хулиганство! Я молчу, продолжая глядеть на неё исподлобья, сидя на жёстком стуле возле директорского стола, на котором раскрыта папка с моим личным делом. Я ощущаю жуткую усталость, и всё, чего мне сейчас хочется — это пойти куда-нибудь в парк, лечь на скамейку и забыться сном часов на семь-восемь. И в то же время меня переполняет раздражённая ярость, она копится где-то внутри и ищет повода вырваться наружу, сорвавшись на ту же миссис Тот, однако я настолько взвинчена, что не знаю, что ей ответить. Может, это и к лучшему. — Итак, что же вами двигало, мисс Лаундж? — кажется, эта фурия от меня никогда не отстанет. Какого ответа она от меня ждёт? Что меня укусил паук-вандал и я взбесилась, но это скоро пройдёт? Или, может, что я провожу научный эксперимент по снижению уровня авторитета школы и в конце года предоставлю им красочный отчёт с моими сенсационными открытиями, сулящими школе грант и звание "лучшего учебного заведения века"? Я перегорела, вот что. Сошла с дистанции. Щелкнула выключателем. Сломала предохранитель. Овца недорезанная. Я продолжаю сверлить миссис Тот ответным полным желчи взглядом. — Вам нечего сказать? — она нервно топает ногой в ядовито-красных туфлях. Она холодно мне улыбается. Мне кажется, я могу слышать, как скрипят её неестественно белые зубы. — Полагаю, это можно расценивать как сожаление? Я чертовски устала, а ещё у меня затекло всё тело. Бросаю взгляд на часы на стене, лениво выпрямляюсь на стуле и вытягиваю подбородок: — Он унижал меня, я всего лишь ему ответила. Глаза миссис Тот становятся похожи на два больших блюдца. От неё исходит почти что ощутимая волна возмущения. — Унижал?! Учитель не унижает, мисс Лаундж, он помогает вам образовываться! А вы — строите из себя недотрогу: лишь раз преподаватель произнёс критику в ваш адрес, так посмотрите на нас, какие мы оскорблённые! Нас "унижают"! Если у мистера Эрджа и был какой-то умысел, мисс Лаундж, чтобы сказать вам слова, которые вас не устраивают, то это только с воспитательной целью! Я поджимаю губы и выгибаю брови в выражении "ну конечно". Это выводит её из себя, и она громко хлопает папкой по столу: — Хватит дерзить! Что за невоспитанность?! Вы не имеете абсолютно никакого права хамить учителям, что бы они вам ни говорили! И ваше положение лучшей ученицы в школе ещё не означает, что вы можете избивать учеников и издеваться над учителями! С меня довольно вашей наглости! Я больше не вижу другого выхода, кроме как снова звонить вашим родителям и говорить с ними о вашем отчислении! — Не гоните коней, миссис Тот, — спокойно подаёт голос директор. Он наконец отлипает от своего стеллажа, делает пару шагов к книжному шкафу, по-прежнему не глядя на нас, берёт с полки книгу и утыкается в неё носом. — О каком отчислении вообще идёт речь? Девочка просто не нашла общий язык с преподавателем, эка невидаль. Разве это такая редкость? Честно говоря, я не вижу здесь повода снова тревожить её родителей, им и прошлого разбирательства хватило с лихвой... — Директор! — губы миссис Тот раздуваются, как щёки у лягушки. — Это нельзя оставлять безнаказанным. — Согласна, — я утвердительно киваю головой. — Лишите его премии за этот месяц — по-моему, весьма справедливо. Директор фыркает, миссис Тот резко оборачивается ко мне. Её глаза мечут грозовые молнии: — Я о вас сейчас говорю, Лаундж! Не понимаю, почему с вами все так носятся! Вы зазнались! Вы не представляете из себя абсолютно ничего необычного, только вдобавок к занебесной самооценке у вас прибавилось ещё и отвратительное поведение. Вчера довели мальчика до полусмерти. Сегодня оскорбили учителя. Что будет завтра — захват заложников? Подрыв школы? — Ну почему же? — огрызаюсь я. — Я бы начала с расчленения школьных секретарей... Я вижу, как лицо миссис Тот становится как раз под стать цвету её волос. Вижу, как она открывает рот, полная решимости вывалить на меня очередную гневную тираду, но тут директор громко захлопывает дверцу шкафа и произносит: — Довольно. Мы обе смотрим на него. Он стоит у окна, положив руки на пояс, и кажется очень старым в рассеянном полуденном свете. — Девушки, я устал. Миссис Тот, у вас явно отсутствуют способности к дипломатии. Я позвал вас затем, чтобы вы помогли мне разобраться с ситуацией, а не вызывали мне своими склоками очередную мигрень. Его секретарша мгновенно остывает и поправляет волосы с виноватым видом: — Простите, директор. Тот устало вздыхает: — Позовите Шейна. Кажется, у него это получается лучше. При звуках его имени я чувствую, как с моего лица мгновенно сходит вся краска, а в горле от волнения образуется небольшой комок. Миссис Тот со злорадной гримасой прижимает папку к груди и отбрасывает назад длинные рыжие волосы: — Мистера Дэвидса сегодня нет в школе. На вашем месте я бы серьёзно сомневалась в его профпригодности, директор. Вчера он опоздал на половину занятий и приехал только к концу учебного дня. И уж простите, конечно, но у меня сложилось такое впечатление, что он был под градусом! Директор проходит пару шагов к своему столу и опускается на кресло. — Что ж, у всех у нас выдаются нелёгкие деньки... Говорите, Шейна нет? Ох, как жалко, он был бы мне сегодня очень нужен. — И вы ещё его защищаете, — обиженно хмурится миссис Тот. Директор поднимает на неё глаза. — Мне достаточно знать, что он справляется с учениками лучше, чем это получается у вас, миссис Тот. И не отзывается дурно о своих коллегах, тем более в присутствии учеников, — директор многозначительно косится в мою сторону. — Поэтому он назначен на должность работника по воспитательной функции, а вы — нет. А теперь, миссис Тот, прошу оставить нас с Ким наедине, мне бы хотелось побеседовать с ней лично. Миссис Тот молча стоит две секунды на месте, а затем торопливо идёт к выходу, на ходу испепеляя меня ненавистным взглядом. Я реагирую ответной "любовью". Когда за ней с шумом захлопывается дверь, директор смотрит на меня со снисходительной улыбкой: — Ох уж эти женщины... Я подтягиваю колени к груди и жую нижнюю губу. Теперь, оставшись единственной жертвой в этом мрачном кабинете, я понимаю, что мне становится очень неуютно под пристальным взглядом директора. Какое-то время он внимательно смотрит на меня, а затем начинает убирать со стола ненужные листочки. — Да уж, мистер Дэвидс был бы тут как нельзя кстати, — он заговорщически подмигивает мне. — Кажется, он нашёл к тебе какой-то особый подход. Я улыбаюсь ему в ответ. Не знаю как. Губы сами расходятся в кроткой улыбке. Директор откидывается на спинку кресла, складывает руки у себя на животе и снова вздыхает: — Скажи, Ким, что с тобой происходит? Я нервно сглатываю. Желудок скручивает в узел. Комната словно становится меньше, стены сужаются. На лёгких оседает нехорошая тяжесть, и мне сразу становится трудно говорить. — Ну... Я просто... — и дышать становится тоже трудно. Директор внимательно смотрит мне в глаза. — Сорвалась? — его спокойный тон и добрый взгляд заставляют меня почувствовать себя чуточку более защищённой. Я киваю. — У тебя проблемы с мальчиком? Я фыркаю и качаю головой с горькой улыбкой: — Если бы... — Ты прости уж меня, я не много понимаю во всех этих девичьих проблемах. — Да ничего. — Родители, наверное, сильно наседают? Не знаю, почему я кивнула. Обычно я не раскрываю на людях эту сторону моей жизни, но что-то мне подсказывает, что этому человеку я могу доверять. — Ну, есть такое. Директор понимающе кивает. — Да уж, все эти экзамены, курсы, подготовка... Всё это очень тяжело. Но поверь, Ким, скоро это всё кончится, а дальше будет уже полегче. Это надо просто перетерпеть. — Знаю. Он смотрит на меня, и в его взгляде я вижу сочувствие. — Ты уж прости меня, Ким, как видишь — я не мастер вести такие разговоры, и уж навряд ли смогу тебе сейчас дать какой-нибудь дельный совет. Я прекрасно понимаю, как тебе сейчас нелегко, а потому не осуждаю твоё поведение. Ты слишком усердно стараешься, лучше остальных в этой школе, и тебе, должно быть, очень страшно за своё будущее, гораздо сильнее, чем остальным. Я не вижу ничего криминального в том, чтобы не поладить с мальчиком или преподавателем — все мы люди и склонны совершать ошибки — но я был бы тебе чрезвычайно признателен, если бы тоже шла мне навстречу и постаралась в будущем не создавать мне подобных проблем, а я не выдержу больше слушать бесконечное нытьё миссис Тот, — он улыбается. — Договорились? Я смотрю на его старое морщинистое лицо и понимаю, насколько тягостно ему быть частью всего этого. Скандалы, истерики, разборки. Он привязан к школе, потому что это всё, что у него осталось: он ходил сюда ещё мальчишкой, а после института снова вошёл в её двери уже учителем. Он любит её, как родной дом, и наверное, ему и вправду тяжело видеть, как она разъедается изнутри её обитателями. Проблема в том, что он слишком стар, чтобы увидеть, что это уже не та школа, которую он знал много-много лет назад. — Я...я... Вы тоже меня простите, директор, — я виновато опускаю голову. — Не знаю, что на меня находит в последнее время, иногда просто не получается себя контролировать. Я буду стараться держать себя в руках... — Ну, хватит. Не извиняйся. Между нами говоря, — он чуть наклоняется в мою сторону, слегка понижая голос, как будто помимо нас двоих в кабинете были ещё люди, — мистер Эрдж — тип не из приятных, мне и самому пару раз хотелось шмякнуть его головой о парту, — я захожусь смехом, и директор виновато улыбается, — согласен, не очень профессионально с моей стороны. Но суть в том, что и с ним можно найти общий язык. Просто постарайся воспринимать его не слишком серьёзно. Я киваю. — А про костюм ты всё верно сказала. Давно пора. Я снова смеюсь. Директор выдыхает и снова косится на меня: — Давай сделаем вот что: я сделаю вид, будто наказал тебя, а ты будешь делать вид, что ты хорошая девочка и больше не лезешь в ссоры с глупыми мальчиками и учителями физики. Как ты смотришь на это? — Мне это нравится. — Вот и славно, — он закрывает папку с моим личным делом. — Только перед мистером Эрджем тебе всё-таки придётся извиниться. Он человек очень ранимый, да и тебе будет гораздо легче закончить его курс, не нажив себе врага в его лице. С этим человеком лучше дружить. — Ладно. Спасибо, директор. Он отмахивается: — Было бы за что. А теперь иди на занятия и постарайся сделать так, чтобы миссис Тот не ворвалась ко мне в кабинет через полчаса с отчётом о пожаре. Я хохочу: — Хорошо, постараюсь. — Уж пожалуйста. Выйдя из кабинета и закрыв за собой, я осознаю, что всё ещё улыбаюсь. Сидящий на скамейке Кевин, для которого визиты к директору — это неизменная составляющая его школьного дня, смотрит на меня разинув рот. Видимо, ожидал моих криков и слёз. Я нагло подмигиваю ему и ухожу на урок. *** День проходит до невозможного скучно. Мне ужасно не хватает Шейна с его заразительной улыбкой и энергетикой, с его пламенными речами и вечными подколами. Я стала замечать, что с его появлением нахожу всех остальных преподавателей пресными, даже тех, кого раньше очень любила слушать. Весь день мыслями я нахожусь где-то в другом месте. На химии я была с ним в машине, прокручивая в голове мгновения, когда он обещал моей маме отвезти меня в тот день домой. На английском я была в его квартире, наблюдая за тем, в какой панике он бегает по дому в поисках ключей. Физкультуру я провела в баре, слушая его смех и ощущая на коже его пьяное дыхание. Я почти не присутствую на уроках. Учителя дважды окликают меня по имени, но я всё равно не включаюсь. Мячи отскакивают от сетки и бьют меня по ногам, но я не ощущаю боли. Я думаю лишь о том, насколько чертовски соблазнительным был его взгляд, когда он смотрел на меня, пока я танцевала на сцене. И я без конца мысленно повторяю его имя: Шейн... Шейн... Шейн Я пытаюсь. Очень сильно. Не думать о том, что со мной происходит. Но дело в том, что я это уже знаю. Я просто боюсь признаться себе в этом. А затем я снова вижу в мыслях маму... соломенную шляпу, улыбку на губах... мужчину в незнакомой машине... Реальность больно вгрызается в сознание. Резко появляется всё: крики играющих в баскетбол одноклассников, едкий запах недавно окрашенных скамеек, скрип кроссовок по полу, пронзительный свист учителя, разлетающееся по гигантскому спортивному залу глухое эхо. Мяч каким-то чудом попадает мне в руки, но вместо того, чтобы забросить его в корзину, я почему-то выпускаю его из рук, и его тут же отбивает Марк, через секунду забросивший им в кольцо моей команды. — Дебилка, — зло бросает Моника, пробегая мимо. — Твои руки следует пришить к заднице — там им самое место. Лесли, пролетающая следом, больно толкает меня плечом. — Неудачница. Я чувствую, как на глазах начинают наворачиваться слёзы, и не медля схожу с очерченного границами поля, направившись в сторону раздевалок. В спину мне летит свист учителя и его сердитый крик: — Лаундж! Куда ушла с поля? Игра в самом разгаре! Вернись на площадку! Я иду прямо не оборачиваясь. — Лаундж, если ты не вернёшься прямо сейчас, я поставлю тебе "ноль" за сегодняшний день! Да хоть "минус один". Катитесь вы все. Оказавшись в пустом тёмном коридоре, я уже не могу сдерживать слёзы. Яростно толкаю дверь в женскую раздевалку, склоняюсь над раковиной и пускаю холодную воду. С каким-то остервенением тру своё лицо, задыхаясь от всхлипов и борясь с дрожью в слабых пальцах. Выключаю воду, кладу руки на раковину и поднимаю голову к зеркалу. Вид ужасный. Впрочем, здесь лучше не бывает. Подхожу к своей сумке, беру из неё одежду и полотенце и направляюсь в сторону душевых кабин с твёрдым намерением смыть с себя навалившееся отчаяние. Всего слишком много: проблемы с учёбой, мамино предательство, отношения с классом, ухудшающиеся день ото дня. Всё накатывает на меня, словно снежный ком, который обрушивается на меня с неумолимой скоростью, а я смотрю на него и не могу отскочить в сторону. И сколько я ни пытаюсь бороться, всякий раз что-то или кто-то находит в моей обороне брешь. Приняв душ, я долее не задерживаюсь в раздевалке, переодеваюсь, собираю вещи и выхожу в общий коридор, направляясь к выходу из школы. Благо физкультура — последний урок, и я могу идти домой, чтобы отдохнуть от всего полчасика, пока не придётся собираться на вечерние курсы и делать домашнее задание. Я не стала особо маскировать свои заплаканные глаза, потому на выходе меня провожал весьма озадаченный взгляд школьного охранника. Глоток свежего воздуха. Наконец-то свобода. Если не свалюсь кубарем с пяти ступенек и не сверну себе шею, возможно, мне удастся добраться сегодня до дома живой, хотя даже вариант падения мне на голову десятитонного слона кажется мне сейчас более вероятным. — Ким! Эй, Ким, постой! Я поворачиваю голову и вижу Томаса Брауна, сидящего на перилах невысокого школьного ограждения с дымящейся сигаретой у рта. Увидев меня, он быстро тушит сигарету о заборчик, вскакивает на ноги и подбегает ко мне. От него сильно пахнет табаком, а ещё одеколоном. — Я ждал тебя, — объявляет он, плотнее запахнувшись в чёрный плащ. Я аж застываю на месте. Удивлённо приподнимаю брови: — Меня? И в чём же дело? — Ни в чём, — быстро отвечает он, глядя на меня с некоторой опаской. — Просто мы с тобой состоим в паре по проектному заданию, вот и хотел, собственно, начать уже работать, а то время поджимает, сама понимаешь... Я смотрю на него в упор. — Нет, не понимаю. Тома не было в школе уже несколько дней. Обычно учителя закрывали глаза на его прогулы, поскольку его родительница на школьных собраниях каждый раз не могла удержаться от громких напоминаний, что её бедный сын света белого не видит за всеми этими книгами. Поэтому Том пользовался этой возможностью при каждом удобном случае, и его отсутствие меня никогда не удивляло. Странно, что сегодня он пришёл к концу занятий, чтобы просто поговорить со мной. Со мной. Том поднимает взгляд и останавливает его на мне, задержавшись на секунду дольше, чем следовало. — Я хотел пригласить тебя ко мне домой, чтобы мы могли начать репетировать нашу сценку. Наверное, я так долго перевариваю информацию, что со стороны это становится похоже на апоплексический удар. Том начинает нервничать. Я вижу, что он замечает красные круги вокруг моих глаз. — Ким, ты в порядке? — Да... — я словно очнулась от странного сна. — Да, всё нормально. Хор... Хорошо, Том, я приду, но только не сегодня. Сегодня у меня курсы. — Не вопрос, может, завтра? — Давай завтра. Губы Тома слегка разъезжаются в улыбке: — О'кей, тогда до встречи. Я молча киваю ему, отворачиваясь в сторону и делая шаг вперёд, всё ещё отходя от происходящего. Всё ещё не веря, что это не часть очередного жестокого розыгрыша. — И да, Ким... Я оборачиваюсь. Том смотрит на меня со странной ухмылкой на лице: — Слышал, ты хорошенько припечатала Луиджи. Я хмыкаю: — Ну, было дело. — Только что его видел. Шикарная работа! Это стоило того, чтобы приехать сюда. Он подмигивает мне, держа новую сигарету во рту и зажигая её обеими руками, затем роняет зажигалку в карман, выпускает изо рта белый дым и удаляется в сторону заднего выхода со школьного двора. А я иду в противоположном направлении к стоящему у дороги школьному автобусу. Что ж, ещё одна головоломка мне обеспечена...