Дьявол у доски

— Любовь моя! Жена моя! Конец хоть высосал, как мёд, твоё дыханье, не справился с твоею красотой. Тебя не победили: знамя жизни горит в губах твоих... О боги всемилостивые, Ким, я больше не могу пороть эту чушь! Ещё немного — и у меня этот пафос из носа польётся. Давай другую сцену... Том, облокотившийся о стенку шкафа, захлопывает томик шекспировских сочинений на странице с самоубийством и лихорадочно пролистывает всё содержание, выискивая наименее сопливые эпизоды в известной трагедии. Я сижу на низком, набитом шуршащими шариками пуфе, сложив ноги по-турецки, и поедаю фисташки из миски с орешками, которую нам любезно принесла миссис Браун. Пока Том нервно ковыряется в страницах потрёпанной книжки, я рассматриваю его комнату, кардинально изменившуюся с тех пор, как я была здесь в последний раз много лет назад. Обои с машинками сменила тёплая кремовая краска; постеры с трансформерами уступили место бесконечным книжным полкам, заставленным художественной литературой и учебными пособиями; на месте его любимой кровати в стиле пиратского корабля теперь стоит строгий бежевый диван, а на стене у окна красуются профессиональные фотографии горных пейзажей, которые Том сделал два года назад, во время своей поездки в Скандинавию. Комната стала уютней и в то же время... взрослей, что ли, если так вообще можно сказать о помещении. На Томе синяя майка, расстёгнутая голубая рубашка с короткими рукавами и бежевые штаны. Он нетерпеливо шарит пальцами по книге, грозясь вот-вот начать выдирать из неё целые страницы. Мы потратили целый час на поиски подходящих сцены и диалогов, но ровным счётом путного так ничего и не нашли. Сцену с ядом, ясное дело, выберет каждая вторая разнополая пара (звучит дико, знаю), а остальные эпизоды встреч и свиданий в наших интерпретациях выглядят излишне наигранно и невыносимо слащаво. Проблема ещё и в том, что нам с Томом трудно играть в романтику. Душа компании и изгой общества. Наверное, Шекспир в гробу переворачивается, глядя на таких Ромео и Джульетту. Но тут уж ничего не поделаешь. Как говорится, нам не дано выбирать. — Всё, чёрт возьми, я не могу больше! — Том в сердцах захлопывает книгу и не глядя швыряет её на свой рабочий стол, столкнув при этом на пол красивые песочные часы из зелёного оргстекла. — Да не переживай ты так, — усмехаюсь я, наклоняясь, чтобы поставить часы на место. — У нас с тобой полно времени. Найдём ещё что-нибудь. Том устало откидывает голову на стену и скрещивает руки на груди. — Мне нужно не "что-нибудь", Ким, мне нужно гарантированное "отлично", — с отчаянием выдыхает он. — Если я не получу медаль, мать устроит мне такой ад, что мало не покажется. Я пожимаю плечами: — Ну... думаю, мистер Дэвидс не станет ставить нам палки в колёса. Тем более, что он отлично понимает, что нам с тобой этот проект не особо сдался... — ***ть я хотел этого мистера Дэвидса, — Том громко фыркает и переводит взгляд куда-то за окно. — Павлин надутый. Только и думает о том, какой он важный и особенный. Херню всякую придумывает, будто нам заниматься больше нечем. Без году неделя в этой школе, а уже пытается навязать всем свои правила... Том громко хмыкает себе под нос. Меня глубоко удивляет и одновременно забавляет такая лютая ненависть в его голосе. Я и подумать не могла, что Том Браун может так дерзко отзываться о преподавателе. Некоторое время я смотрю на его сложенные на груди руки, сутулые плечи и сердитое лицо и наконец решаю подать голос. — Думаю, ты неправ, — мягко возражаю я. — Он очень даже неплохой человек, просто... со своими странностями. Он готов помочь, он хочет понять нас и старается идти нам навстречу. — Идти навстречу? — Том выгибает бровь, изумлённо уставившись на меня. — А по-моему, он хочет перетрахать половину школы, — я громко сглатываю, округлив глаза. Том фыркает. — Готов поспорить, в школе не осталось ни одной молоденькой учительницы, которая бы не побывала у него в постели. Ты видела, как он одевается? Строит из себя голливудского красавчика, мол, смотрите все — богатенький секси-мачо взялся за указку. Трепещите, девки! Меня начинает разбирать смех. Сначала я стараюсь подавить рвущийся из груди смешок, но затем против воли начинаю смеяться в голос. Ничего не могу с собой поделать. Том недоверчиво косится на меня: — А что я такого смешного сказал? Он нетерпеливо ждёт, пока я успокоюсь. В моих глазах стоят слёзы. Наконец, меня отпускает. Я перевожу дыхание, задираю голову к потолку и с улыбкой выдыхаю: — Господи, Том, какой ты глупый. Я чувствую на себе его пристальный взгляд. — Прости? Я смотрю на него: — Мистер Дэвидс совсем не такой, как ты о нём думаешь. Просто поверь мне. Я не могу прочесть новое выражение в его глазах. Том смотрит на меня так, словно я только что сказала, что умею разговаривать с привидениями. В его взгляде появляется отрешённость. Наконец, когда он подаёт голос, в нём чувствуется внезапный холод: — Мне странно слышать такие слова от тебя, Ким, особенно если учесть, как он тебя унижает на каждом уроке. Ты его защищаешь, а он тебя вообще ни во что не ставит. Так издеваются только над совсем уж ущербными... С моих губ мгновенно сходит улыбка. Том это видит, и тут же понимает, что ему вообще не следовало открывать рот. А ещё он видит выражение на моём лице. И оно говорит: Да как ты смеешь? Перед глазами тут же всплывает его глумливая ухмылка, когда Кевин облил меня в столовой похлёбкой. Его наглая улыбка, когда Дилан подставил мне подножку и я упала, распластавшись на ступеньках школьного крыльца. Его смех, когда очередной преподаватель сказал, что у меня проблемы с коммуникабельностью. Шушуканье за спиной, когда я шла впереди него с приклеенной им табличкой к моей спине с надписью "Девственница навеки". Разные картинки из разных лет. Много картинок. Я резко поднимаюсь на ноги. Кровь стучит в висках, затуманивая зрение. — Не тебе говорить мне такие вещи, Том, — я вкладываю в свой голос всё презрение, на которое только способна. — Кому угодно, но только не тебе. Том сразу же меняется в лице. Он отлипает от стены и делает попытку пойти мне навстречу, но я уже развернулась и иду к двери. — Ким, Ким, прости. Слушай, постой! Я хватаюсь за золотистую ручку, успев приоткрыть дверь, и тут он резко появляется в поле моего зрения, захлопывает дверь у меня перед носом и оказывается прямо передо мной. Золотисто-каштановая чёлка падает ему на лоб. В его глазах — искреннее сожаление. — Ким, да погоди, — выдыхает он. — Прости, я не хотел тебя обидеть, я совсем не это имел в виду... В этот момент с той стороны дверь с силой открывается, грубо отпихнув Тома в сторону, и в щель протискивается миссис Браун с тарелкой шоколадного печенья. — Ребятки, я подумала, вам не помешает скушать чего-нибудь сладенького, чтобы вдохновиться на новые идеи... Том в сердцах вскидывает руки к потолку: — Господи, мама! Ты можешь хотя бы на полчаса оставить нас в покое?! Не до твоего печенья сейчас! Он самым оскорбительным образом выталкивает маму обратно в гостиную и закрывает за ней дверь. Через секунду оттуда доносится приглушённый умоляющий вопрос: — Может, хотя бы вафель? С джемом? Том смотрит на меня и весьма не двусмысленно закатывает глаза и выставляет вперёд нижнюю челюсть. — И с какао? У меня на кухне остывает замечательный какао... Том мотает головой и берёт меня за запястье: — Всё, я так не могу. Надо выйти на улицу, иначе она не отстанет. Он тащит меня через весь дом и отпускает только тогда, когда за нашими спинами с грохотом не захлопывается дверь, выходящая на задний двор участка Браунов. Мы оказываемся на узком деревянном крыльце: в одном конце стоит диван-качалка, в другом — садовый столик с тремя стульями. На улице холодно, моросит дождь, небо над головой приняло оттенок грозовой тучи, через которую не может пробиться солнце. Том выдыхает, облокачивается на витиеватые чёрные перила из кованого металла, достаёт из кармана сигарету, зажигает её и глубоко затягивается. Я молча становлюсь рядом. Поверхность перил влажная и холодная, и руки мгновенно леденеют. — Это она так из-за того, что ты пришла, — Том выдыхает в воздух струйку серого дыма. — Обычно ей дела нет до тех, кого я привожу домой, но тебя она ждала. В его голосе столько стыда и плохо скрытого смущения, что мне становится даже чуть-чуть жалко Тома. Мне хочется сказать ему, что я не вижу ничего ужасного в том, что его мама проявляет столь любезную заботу, но я всё ещё слишком зла на него, чтобы начать его утешать, поэтому просто стою рядом и смотрю, как моё собственное дыхание на холоде превращается в облачко белого пара. Вид с заднего крыльца не такой живописный, как со стороны главного входа: здесь нет ни цветочных клумб, ни дорогущих экзотических кустов, привезённых миссис Браун с Бали, ни садовых гномов, ни выложенных камнями дорожек. Перед глазами расстилается пустошь, покрытая густой травой и скрываемая в тени великанских сосен и вязов (коттедж Браунов задней стороной выходит прямо в лесную чащу). И, признаться, эта часть участка всегда нравилась мне больше всего. Она естественная, неприкрытая напускным цинизмом и показушной гордостью — такая же, каким становится Том вдали от своих друзей. Старым другом. Некоторое время мы молча стоим, наблюдая за тем, как сильный ветер колышет тёмные великанские деревья, заставляет катиться по траве старый футбольный мяч. Том кидает на меня редкие взгляды, и в такие моменты я понимаю, что он хочет сказать мне "спасибо". Не за то, что я пришла и порадовала наконец его маму, не за то, что избавила его от мучительных объяснений, почему Ким уже так долго его не навещает, и в сущности, не за то, что действительно готова помочь ему с заданием. Просто за то, что рядом со мной ему больше не надо играть. Я знаю его как никто другой, я видела его в гневе и трусости, в спокойствии и радости, я на себе испытала его двуличие и не отвернулась от него. Я знаю его слабые места. А ещё я знаю, что он смертельно устал. Под глазами у Тома тёмные круги, и даже когда он пытается улыбаться, ему не удаётся выглядеть счастливым. Над ним тоже многое нависло: давление со стороны матери, нестабильное положение в классе, необходимость жить в постоянной борьбе за первенство — но такой путь он выбрал сам. Может, Тому не нравится ходить по головам, но он это делает. И это главное отличие между нами. В его кармане вибрирует телефон, и Том легонько вздрагивает, выронив сигарету из пальцев и негромко ругнувшись. Когда он вытягивает мобильник из кармана, я вижу на дисплее улыбающееся лицо Лесли. Том медлит пару долгих секунд, а затем берёт трубку: — Да? Я вижу, как меняется его лицо, как безмятежное спокойствие сменяется лихорадочным недовольством. Том с остервенением тушит окурок подошвой ботинка и начинает повышать голос: — Лес, я сказал тебе, что заеду за тобой в восемь, какие проблемы? Нет... что? Что, прости? Нет, ты просто меня не слушаешь, я же говорил тебе два раза, что до этого у меня дела, и я... О, ну ок, я опять козёл, чего ты хочешь от меня сейчас? Лес, я... Том кидает на меня раздражённо-извиняющийся взгляд и заходит в дом, чтобы закончить разговор, явно не предназначавшийся для моих ушей. Признаться, я даже не заметила тот момент, когда они стали парой. Класс девятый, последний семестр, или что-то около того... Мы с Лесли как раз поругались, и она незаметно и основательно забрала у меня друга. И хотя Том изменился в худшую сторону гораздо раньше, именно Лесли удалось настроить его против меня. А заодно и весь остальной класс. Ветер шумит в ушах, заглушая крики, доносящиеся из гостиной. Очевидно, Том и миссис Браун опять сцепились из-за какой-то ерунды. Я искренне не понимаю Тома — если бы моя мать хоть раз вот так заботливо приготовила печенье для меня и моих друзей, я бы ещё неделю ходила как оглушённая и не могла бы поверить своему счастью. К сожалению, всё, на что способна моя мать в плане заботы — это проспать будильник и начать наше с Кором утро без упрёков и наставлений. Задняя дверь снова распахивается, впуская на улицу Тома, а затем с грохотом захлопывается. — Совсем спятили. Ебанутые бабы! Я горько улыбаюсь. Том достаёт новую сигарету и курит, присев на перила. — Чего им всем от меня вечно надо? — бормочет он, глядя в никуда. — То должен, это давай, так не делай. Доконали. Сейчас возьму перережу себе горло бритвой и положу конец их мучениям, бедняжки. Я становлюсь чуть ближе: — Не говори глупостей, Том. Всё образуется. Он поднимает на меня взгляд и задерживает его на моих глазах. — Почему с тобой так просто, Ким? По его отчаянной интонации я понимаю, что этот вопрос относится к категории риторических и отвечать на него не стоит. Том сам продолжает: — Лесли говорит, я должен сейчас забрать её с танцев, — он качает головой. — Хотя мы договаривались на восемь вечера, я это точно помню, и помню, как она кивала, когда я её предупредил об этом. Чёртова дура. — У вас с ней всё хорошо? — осторожно интересуюсь я. Том резко вскидывает голову, откашливается и отводит взгляд, очевидно, пожалев, что ляпнул лишнего. — Да, э-э... у нас... У нас всё хорошо, правда. Знаешь, просто иногда бывают... моменты, когда мне хочется... Ну, в общем, сталкиваемся характерами, возникают ссоры, — он смотрит на меня в ожидании поддержки. — Как у всех пар, — безэмоционально произношу я. Он хватается за мои слова с тайной благодарностью: — Да, как у всех пар. Я не верю ему. Том это видит и нервно тушит вторую сигарету о перила. Я понимаю, что мне пора. — Ладно, Том, спасибо за вечер. Я, пожалуй, пойду. Дома много дел. — Ладно, — сухо кивает он. — Тогда до встречи. Я киваю ему в ответ, схожу с крыльца вниз по лестнице, и тут Том окликает меня: — Ким! Я оборачиваюсь. Он сидит на перилах и грустно смотрит вниз. — Прости меня, ладно? Я знаю, что я на самом деле большой кусок дерьма, но ничего не могу с этим поделать. — Ты можешь с этим что-то поделать, Том, — возражаю я, и наши взгляды встречаются. Я вижу в его глазах интерес. — Ты просто потерялся, а тебе всего-то навсего нужно не идти вслед за стадом. У тебя такие таланты, и они уходят впустую, в никуда. У тебя ужасное окружение и кошмарные друзья, и ты чувствуешь себя несчастным, поскольку не можешь быть самим собой среди них. Ты вовсе не плохой парень, Том. Но тебе нужно собраться. Том смотрит на меня, тревожно изогнув брови: — Ким, мы ещё можем снова стать друзьями? — А разве мы когда-то перестали ими быть? Когда я выхожу через калитку и дохожу до поворота, мне кажется, я до сих пор вижу улыбку Тома.