Дьявол у доски

Не бывает счастья без облаков. Как не бывает персиков без косточек. Как не бывает худа без добра. Как не бывает одного спокойного дня в моей несносной жизни без скандала. До крыльца я почти что буквально долетела. Затуманенный разум витал где-то на краю неба, пока мои ноги в разноцветных кедах отстукивали глухие шаги по прохладной, шелестящей травой земле. Мне не нужны часы, чтобы понять: у меня проблемы. Дом погружён в зловещую темень, и только окна гостиной освещает неяркий свет одинокого абажура. Мама. И тем не менее, переступив порог калитки и перейдя с бега на медленный шаг, я всё ещё вижу перед собой лицо Шейна. Разборки из-за моего позднего возвращения уже не кажутся мне такой большой бедой. Да что там — кажется, я готова оформить годовую подписку на семейные скандалы, если это будет платой за такие редкие встречи с Шейном. Но я замечталась. Для начала мне надо привести в порядок собственную голову. Поднявшись на крыльцо, я ненадолго замираю у двери и откидываю голову, уставившись на чёрное звёздное небо. И когда только тучи успели рассеяться? Половица подо мной издаёт предательский скрип, и я болезненно морщусь. Тянуть нельзя. Я распахиваю дверь и бесшумно захожу в эркер. Тихо стягиваю кеды, и тут включается свет. — Где ты была? Я продолжаю щуриться от внезапного и слишком яркого освещения, но какими-то архаичными рецепторами в мозге улавливаю знакомую угрозу в мамином голосе. Она стоит в проходе гостиной, запахнувшись в старый светло-розовый халат, и держит руки скрещёнными на груди. Мамины волосы распущены и несколько растрёпанны, и на миг мне становится интересно, ложилась ли она вообще спать. — Я гуляла. На участке. Мама коротко кивает, якобы соглашаясь со мной, и я уже почти готова поверить в своё везение, как её взгляд леденеет, и она и бросает: — Чья это куртка? И я поражённо закрываю глаза. В мире нет большей глупости, чем влюблённая девчонка. Когда тебе напрочь отбивает память, когда ты становишься полностью бессознательной и до дурости легкомысленной, когда ты настолько озабочена только ИМ одним, то весьма высока вероятность того, что ты забудешь отдать ему мотоциклетную куртку после совместной ночной поездки по городу. Если это чувство начинает действовать, распространяя свой дурманящий яд именно так, то любовь — это очень жестокая штука. Я открываю глаза и выпрямляюсь, холодно глядя на маму. — Я задала тебе вопрос, Кимберли. Я молча моргаю с непроницаемым лицом. Стена воздуха между нами становится почти ощутимой. Накаляющаяся лампочка на люстре начинает неприятно жужжать. Я замечаю, как у мамы начинает подёргиваться уголок рта. — Язык проглотила, Ким? Я спрашиваю — чья это куртка?! — Моего друга. Она выгибает бровь. — Друга? У тебя есть друзья? У тебя, Ким? Друзья, которые катают тебя на мотоцикле ночью? И кто же это такой, хочу я знать? Её колкость остро ранит меня в сердце. Эта тема и без того чертовски болезненна для меня, но когда на открытую рану давит родной человек — это во сто крат больнее. Я сжимаю руки в кулаки и вскидываю подбородок. — А какая тебе разница, мам? — Что значит — какая мне разница?! Что значит — КАКАЯ МНЕ РАЗНИЦА??? Ты хочешь, чтобы я рассказала отцу, как его дочь готовится по ночам к выпускным экзаменам? Ты ничего не хочешь мне сказать? С меня хватит. Я до скрипа стискиваю зубы и прохожу вперёд, мимо матери. Она идёт следом, грубо хватает меня за плечо и разворачивает к себе: — Я не договорила с тобой! Не смей поворачиваться ко мне спиной, когда я с тобой разговариваю! Я вскидываю руки: — Валяй! Говори отцу. Если уж начистоту, тебе тоже есть, что ему сказать. Не так ли, мама? Я вижу, как с её лица сходят все краски. На краткий миг вижу испуг в её глазах, вижу панику. — Что за ересь ты ещё несёшь? — цедит она шёпотом, больно впившись ногтями в моё плечо. — Ты же спишь с ним, да? — в моих глазах стоят слёзы. — С папой Кевина Тореса. Она ударяет меня. Я с криком отшатываюсь, упав на пол и схватившись за лицо. Правая щека болит нестерпимо. Мамин взгляд хаотичен, почти безумен. Она дышит так, словно пробежала десять километров. Время замирает. Я жду, что сейчас она медленно поднимет меня с пола, обнимет, притянет к себе и положит руку мне на волосы. Пускай не говорит, что это неправда, пускай просто заплачет вместе со мной. Как поступила бы любая нормальная мама. Любая нормальная женщина. Если она так сделает, я готова простить ей всё. Я даже готова признаться ей, что куртка Шейна. Видимо, я слишком плохо знаю женщину, которую зову мамой... Она уходит. Когда я толкаю дверь своей комнаты, по ногам ударяет холодный сквозняк. Лицо болит, в ногах усталость, от былой эйфории не осталось и следа: во мне как будто лопнул большой мыльный пузырь, некогда наполненный радостью и надеждами. В спальне темно. Пробираюсь к своей постели и тяжело опускаюсь на правый бок, лицом к стене. — Сколько ему лет, Ким? Я аж вздрагиваю от неожиданного голоса. Я была уверена, что Кор давно спит. — Кому? — спрашиваю я в пустоту. — Парню, с которым ты целовалась. Кор спускается со второго этажа нашей кровати, подходит к моей тумбочке и зажигает ночник. Его взгляд внимательно изучает меня. Внутри меня всё холодеет. Я приподнимаюсь на локте: — Кор, давай-ка ты залезешь обратно, я очень сильно хочу спать. Я не в настроении сейчас обсуждать с тобой всякую... — Только не обманывай. Не получится. Я видел вас вместе. Он ведь уже не школьник, верно? Ты ведь понимаешь, что это серьёзно? — Спокойной ночи, Кор. — Что, даже не скажешь мне, кто он? Я снова отворачиваюсь на другой бок и утыкаюсь лицом в подушку. Какое-то время брат настойчиво выжидает, переминаясь с ноги на ногу, а затем я слышу огорчение в его голосе: — Я думал, мы друзья. Я резко поворачиваюсь: — Мы друзья, Кор, но этого я сказать тебе не могу. — Почему? — Потому что. Отстань. Меня сейчас лучше оставить в покое, правда. — Я никому не скажу. Клянусь. — Дело не в том, кому ты можешь сказать или не сказать, — я сажусь на кровати. — Мы не подружки, ясно тебе? У меня могут быть свои секреты. Вещи, в которые ты не должен лезть. У тебя ведь есть от меня секреты? Кор зло выпячивает подбородок. — Какие ж мы тогда друзья? Появился парень — брат уже не нужен, с братом неинтересно? — Он никакой мне не парень! — выпаливаю я. — Сколько можно уже устраивать мне допросы! — Так он женат?! — округляет глаза Кор. Я вскидываю глаза и валюсь обратно на кровать, уставившись наверх: — О Господи! — Скажи хотя бы, я знаю его? — Кор, зачем тебе??? — Мне интересно! Я хоть раз его видел? А он меня? Ким, ну ладно тебе, ну скажи, ну пожаа-а-а-а-алуйста! — Нет. — Ну Ким... — НЕТ! Всё, разговор окончен. Спокойной ночи. — Тогда я расскажу папе. — Флаг в руки. Иди рассказывай. Я чую, бедному папе ещё много чего предстоит узнать... Я уже кляну себя за то, что вовремя не прикусила язык. Кор медлит пару секунд, а затем азарт в его голосе сменяется тревогой: — Ты о чём сейчас? — Ни о чём. Ложись спать, Кор. — О чём ещё папе нужно знать? — Кор, это тебя не касается, ясно? Иди уже в кровать, ей-богу, как ты меня задолбал! Он отходит на шаг. — Не надо разговаривать со мной, как с Алией. Я не тупой. А ты просто вылитая мать. Ты ничем её не лучше. Брат рывком подтягивается на лестнице на свою койку и тяжело плюхается на постель надо мной. А я лежу и не могу пошевелиться, словно кто-то забрал весь воздух из моих лёгких. Через полчаса дыхание брата становится тихим и размеренным, а через три часа я всё ещё не сплю. Слова Кора висят в воздухе перед моими глазами кроваво-красными буквами: "Ты ничем её не лучше"... *** Я не понимаю, что происходит. Шейн избегает меня. Со времени нашей ночной прогулки прошло две недели, и за это время он ни разу не дал понять мне, что помнит о том, что случилось. Признаться, мне бы тоже через какое-то время это стало казаться сном, если бы не угрюмое молчание Кора и мамы по утрам за совместным завтраком, служащее живым доказательством того, что у меня не поехала крыша и я не путаю реальность со сновидениями. Он больше не вызывает меня к доске. Не спрашивает меня на уроках. Он вообще ко мне не обращается. Пару раз я пыталась подойти к нему после уроков, но едва поняв мои намерения, Шейн сразу же оставлял кого-нибудь из моих одноклассников для индивидуального разговора, а остальных просил покинуть кабинет. Я звонила ему на мобильный, но он не брал трубку. В коридорах теперь его можно было видеть только в сопровождении других учителей или директора. Иногда наши взгляды встречались, но вместо ожидаемой улыбки я видела лишь, как играет кадык на его шее. Порой я видела из окна кабинета, в котором у нас проходили занятия с другими учителями, как он курил в одиночестве возле мусорных баков с задней стороны школьного двора. Сигарета за сигаретой, пачка за пачкой. В дождь, в грозу. Неизменно без зонта и глядя вдаль невидящим взглядом. Видела, как он, не задерживаясь после уроков, сразу садится в машину и уезжает домой. Я искренне не могла понять, в чём же дело... Репетиции с Томом стали всё мрачнее и мрачнее. Мы готовились в школе, в пустых классах. Том ходил потерянный, часто забывал слова и иногда путал текст, который раньше отлетал у него от зубов. Я старалась помочь ему, кое-где поправляла, но видела, что мыслями он был где-то далеко. А однажды он расплакался. Прямо во время репетиции спутал наши диалоги, а когда я указала ему на это, отошёл на пару шагов с безучастным видом, закрыл глаза, осел на пол и уронил голову, обхватив колени руками. — Лесли беременна от меня, — прорыдал он. Я смотрела на его вздрагивающие плечи, на взъерошенные волосы, на искажённое от страха и безысходности лицо, на слёзы капающие из его глаз, и вместо отвращения чувствовала удивление, жалость и искреннее сопереживание. И пусть я не знала, что тут можно было сказать, я села с ним рядом и стала гладить его волосы. Вскоре Том положил голову мне на плечо, и я обняла его. Мы просидели так до тех пор, пока за окном не начало темнеть, а затем поднялись на ноги, Том прошептал мне "спасибо", и мы разошлись по домам.