Дьявол у доски

День проходит за днём. Один бесконечный миг выживания за другим. Я стараюсь пропадать вечерами на всевозможных школьных элективных курсах, растворяясь в толпе энтузиастов, сидя где-нибудь на последней парте в большом лекционном зале и едва вникая в речь преподавателя, хотя и стараюсь. Я читаю научную литературу. Много читаю. Не могу сказать, что моя успеваемость хоть как-то изменилась, но хуже она точно не стала. Учёба помогает мне держаться, когда приходится молча сидеть в одной комнате с Кором или в гостиной с матерью, она помогает мне, когда одноклассники оборачиваются ко мне, чтобы прикинуть, к чему бы придраться. Она помогает мне не разбиться вдребезги, когда я сижу на уроке английской литературы и слышу его голос. Я постоянно читаю. Кожа у меня под глазами стала похожа на хрупкий пергамент и с каждым днём окрашивается во всё более и более мрачные тени. Каждое утро я просыпаюсь без цели, как единственный выживший после глобальной катастрофы. Я как будто живу на автопилоте, иногда даже не нахожу в себе сил бороться, а порой мне и вовсе кажется, если я завтра не проснусь, возможно, так будет лучше. И я не могу сказать, что со мной в семье не общаются, вовсе нет. У нас как бы негласный коллективный договор. В присутствии отца мы натягиваем на лица улыбки, перебрасываемся с мамой парой-тройкой повседневных фраз и желаем друг другу удачного дня. Вместе с отцом уходит и наш спектакль. Мы просто расходимся каждая по своим делам и не вспоминаем друг о друге до совместного семейного ужина. Кор разговаривает со мной, но разговорами это назвать нельзя. Односложные ответы крайней формальности. Мой брат очень сильно изменился. В первое же утро после его ссоры с матерью он вышел к завтраку с тщательно прилизанными волосами, в чёрных деловых брюках, рубашке, застёгнутой на все пуговицы, вязанной серой жилетке и с галстуком на шее. Даже отец пролил кофе мимо рта. — Доброе утро, отец! — кротко кивнул Корин. — Доброе утро, матушка! Я желаю вам хорошего утра и благодарю Бога за эту вкусную пищу, приготовленную с любовью. Он опустился на стул и с невозмутимым видом принялся за трапезу. Наверное, все остальные в этот момент были похожи на статуи восковых фигур, включая меня. — Что ещё за штучки? — шмякнул газетой по столу отец. — Я теперь нормальный, папа, — пояснил Кор, разглаживая на коленях салфетку. — Отныне я не доставлю вам с мамой неудобств своим поведением. Я теперь другой. Он поправил воротничок, сложил руки домиком, закрыл глаза и начал читать молитву. — Мы не молимся за едой, — сквозь зубы сказал отец. Кор дошептал молитву, открыл глаза и взял в руки вилку и нож: — Мы ведь католики, так ведь? Я много думал, и решил, что мы должны ярче выражать свою веру. Это будет... нормальней. Отец скрипнул зубами, громко отодвинул стул и вышел из-за стола. — Не сын, а цирковой клоун, — процедил он, выходя из комнаты. Мама бросилась вслед за ним. Сидевшая на стульчике Алия проводила родителей озадаченным взглядом, а затем потянулась ручкой к Кору и схватила его за жилетку: — Смешной! Кор не обращал на неё внимания, спокойно уткнувшись в свою тарелку с едой. Какое-то время я размешивала вилкой бобы в тарелке, разглядывая брата в таком новом, непривычном для него образе примерного пай-мальчика, и в конце концов отложила вилку и тихо произнесла: — Кор, по-моему, это уже слишком. Не нужно их злить. Он повернулся ко мне с непроницаемым видом. Я заметила, что вечные озорные огоньки в его глазах куда-то исчезли. — Я стараюсь быть нормальным, сестра. Как все. Не вижу в этом ничего плохого. От его холодного "сестра" меня внутри всю передёрнуло. — Кор, если ты из-за вчерашнего — прости меня. Я не хочу, чтобы ты на меня обижался. Но пойми, я правда не могу тебе сказать... — В этом нет нужды, Кимберли, — Кор тряхнул головой. — Меня больше не интересует, с кем ты делишь постель. Я на пять секунд аж дар речи потеряла. — Я не сплю с ним! — зашипела я. — Мне всё равно, — отмахнулся Кор. Он в безразличии ткнул вилкой в сторону моей тарелки. — Ешь, а то остынет. Матушка старалась, готовила. Я встала из-за стола: — Чего ты от меня хочешь, Кор? Я уже извинилась. — Я не обижен на тебя, сестра, ну что ты. Просто немного озабочен твоим душевным состоянием и был бы признателен тебе, если бы ты не делала глупостей. Боюсь, наши родители не одобрят, если твой ребёнок будет почти одного возраста с Алией. Я крепко сжала челюсти, чтобы сдержать подступившие слёзы. — Ах ты ж гадёныш... Рывком потянулась через стол, схватила Кора за волосы и хорошенько припечатала его лицом в картофельное пюре с сосисками. Уходя из комнаты я услышала беззлобные равнодушные слова, брошенные мне в спину: — Господь простит тебя, сестра. И я разрыдалась. *** Школа. Курсы. Домашняя работа. Книга. Сон. Школа. Курсы. Домашняя работа. Книга. Сон. Школа. Курсы... Замкнутый круг. Когда кто-то говорит про такое однообразие, то обычно сравнивает это с самым настоящим "днём сурка", но я не соглашусь. Каждый новый день мне приходится мучиться иначе, чем вчера. В этих переживаниях нет стабильности, нет границ. Меня по-прежнему задирают одноклассники. Как-то вяло, без особого энтузиазма, хотя, быть может, это мне всё равно. Я сдаю тест за тестом, контрольную за контрольной, одну смену жизни за другой. Я видела Лесли, горько плачущей в школьном туалете. На один миг наши взгляды встретились, она затихла, и я увидела в её глазах беспомощность. В фильмах или в хорошей книжке я бы осторожно подошла к ней, подняла её с пола, молча утешила и помогла бы справиться с тем, что ей теперь предстоит пережить. В глубине души она хотела, чтобы я ей помогла. Я бы посоветовала ей оставить ребёнка, и сквозь тернии долгих сомнений мы бы в конце концов снова стали подругами, и однажды я бы крестила её ребёнка в местной церкви. Но жизнь — это не красивая сказка, а я не ангел милосердия, чтобы прощать грехи. Я не подставлю правую щёку, если ударили левую. И меня никто никогда вот так не поднимал с пола. Поэтому я просто вышла из туалетной комнаты, оставив бывшую подругу наедине с её страхами и страданиями. История с Лесли ничему меня не научила. Лишь показала, что у каждого бывают чёрные полосы в жизни, независимо от того, любит тебя Фортуна или нет. Однако я не отношусь к тому типу людей, которым от этого легче. *** Урок математики. Мой класс бесится в ожидании учительницы, которая всё никак не приходит. Я сижу на задней парте и рисую в тетради бегающих по клетке обезьян. Приглядевшись получше, понимаю, что у одной, самой большой и уродливой макаки почему-то лицо Кевина Луиджи. Эта мысль меня забавляет, я ухмыляюсь, поджав правый уголок губ, и пририсовываю макаке сверху бейсбольную кепку. Я не сразу замечаю начавшийся переполох. Кто-то влетает в класс, громко топая ногами, и начинает что-то кричать, требуя внимания. Внезапная суматоха проходит мимо меня, однако в какой-то момент я отвлекаюсь, поднимаю взгляд и вижу длинные ноги Дилана, скачущего по учительскому столу, размахивая руками. — Ребят, да заткнитесь вы все! Есть новости! — Дил, слезай давай, мегера вот-вот заявится. — Да послушайте!.. — Нам неинтересно. Разозлившийся Дилан спрыгивает на пол и орёт во весь голос: — УРОКОВ НИ У КОГО НЕ БУДЕТ! СТАРЫЙ ХРЫЧ СДОХ! У меня куда-то проваливается сердце, а перед глазами возникает белый туман. Одноклассники замирают и в замешательстве поворачивают головы к Дилану. Никто ещё так и не понял, что произошло, но в воздухе уже повисло что-то тягучее и страшное. — Что ты сказал? — переспросил Том с третьей парты. — Директор помер. Его сейчас выносят ногами вперёд из учительской. Во дворе уже "скорая" стоит. Говорят, инсульт, — Дилан зажимает в зубах сигарету и щёлкает зажигалкой у рта. Он подмигивает Кевину. — Закончились твои мучения, Кев! Сдохла тварь. — Я уже думал, не дождусь, — гыкает Кевин. — Мальчики, какие же вы злые! — качает головой Моника. — Нельзя так говорить об умершем! — Да мне посрать, — Кевин вскакивает со своего места и встаёт у доски, хлопнув в ладоши. — Всё, мелюзга, теперь наступило наше время! Можем бить окна сколько угодно, задирать училок и отрывать бошки особо надоедливым выскочкам, — злые глаза Кевина останавливаются на мне, и он мерзко ухмыляется. — Да погоди, приятель, — усмехается Дилан. — Уже корону на себя надел, смотри. Там по ходу уже новая звезда. Сэм кричит с предпоследней парты: — Чё, уже есть кандидат? — Ну да, — кивает Дилан. — Кто? Эрдж? — Нет, Дэвидс. Якобы чуть ли не сам директор хотел, чтобы он занял это место после него. — Бля-я-я... — Во попали. У меня начинает звенеть в ушах. Я вижу, как Том в сердцах ударяет кулаком по парте: — Охренеть просто. Ну супер. — Да ладно вам, мальчики, — протягивает Моника. — Я как раз-таки рада. С мистером Дэвидсом нам будет гораздо проще, мы ему нравимся. — Вот нет! — Дура, да он нас всех отымеет, вот и всё! У него в голове чёрт ногу сломит! Он самый настоящий маньяк. — Я не удивлюсь, если он по ночам режет маленьких детей... — Мальчики, а по-моему, вы просто ему завидуете... — Пффф! Мы? Чему нам завидовать? — Да потому что он просто ходячий секс! А на вас смотреть без смеха нельзя. — Ой-ой-ой, влюбилась! Влюбилась! — Подстилка! — Знаете, ради такого Дэвидса я бы с радостью согласилась быть подстилкой, — жеманно выдыхает Моника. — Шлю-ха! Шлю-ю-ю-ю-юха! — Зато гарантированное "отлично" по литературе! — Может, мне тоже стать подстилкой? — Кевин, ты для него слишком толстый. Тут нужно два Дэвидса. — Аха-ха-ха! Извращенцы! Я не могу больше слушать эту грязь. Урока всё равно не предвидится, поэтому не вижу больше смысла здесь находиться. Я встаю со своего места, сгребаю учебники в сумку, перекидываю её через плечо и быстрым шагом иду по коридору. Завидевший меня Кевин стреляет в мою сторону ластиком с учительского стола, заставив меня ненадолго остановиться. — Зато я знаю, кого Дэвидс точно отымеет по полной, — с усмешкой протягивает он. — Он тебе проходу не даст, сучка. Всё, закончились твои понты, некому теперь будет потакать твоим сраным медалькам. Мистер Дэвидс терпеть не может отличников. Я молча гляжу в глаза Кевину до тех пор, пока он не начинает переминаться с ноги на ногу. Затем просто вздыхаю. Затем ухожу. *** Я вижу его в один прохладный апрельский день, когда слишком рано вышла из дома, чтобы немного побродить в одиночестве. Шейн был на утренней пробежке. Одинокая высокая фигура в чёрных шортах и майке-алкоголичке появилась из-за парка в двухстах метрах от меня. Недолго думая, я заскочила обратно в дом, сорвала с вешалки в гардеробной мотоциклетную куртку и решительным шагом отправилась назад. Остаётся ещё пара метров... Шейн стоит ко мне спиной, уперев ладони в колени, и переводит дыхание. Его майка мокрая от пота, в ушах белые наушники, на кроссовки налипла лесная грязь и мокрая трава. Быстрым шагом я сокращаю расстояние между нами и с громко бьющимся от гнева сердцем хватаю его сзади за локоть и разворачиваю к себе. Шейн невольно разворачивается и слегка вздрагивает от удивления, увидев меня. Его глаза на миг округляются, он делает резкий вдох и поспешно вынимает наушники. Я швыряю ему в грудь куртку: — На, забери. Завалялась. Отдаю. Он непонимающе смотрит на меня, а затем бросает куртку на траву. — Ким? — глухо произносит он, и я с отчаянной тоской понимаю, как давно не слышала, чтобы он называл меня по имени. — Э-э... Не ожидал. Что ты здесь делаешь? — Живу. Шейн потирает шею сзади и вертит головой в разные стороны: — Точно... Это же твой район. Надо же, это сколько же я пробе... — Шейн, можно на минуточку? Он поворачивается ко мне. Я даю ему пощёчину. Громкую, сильную, болезненную. У меня самой ладонь горит. Шейн медленно прикладывает руку к щеке и смотрит вниз, вскинув бровь. — Что ж, пожалуй, заслужил, — тихо бормочет он. — Почему ты избегаешь меня? Я стою напротив него, опустив руки в отчаянии, и в глазах стоят слёзы. Я хочу, чтобы он мне ответил. Чтобы признался, почему оказался такой скотиной. Хочу, чтобы на этот раз он не убежал. — Ким, я не... — он запинается на полуслове. — Что, Шейн? Говори, я слушаю. — Я не хочу об этом говорить. — Отлично. — Ким, правда. Поверь, так будет лучше. Между нами... между нами ничего нет, но и в принципе быть не должно. Всё серьёзно усложнилось. Пойми, Ким, я не смогу дать того, что тебе нужно. Я киваю головой, скрестив руки на груди: — Я продолжу, позволишь? "Я тебя не достоин", "У нас не может быть ничего общего", "Мы слишком разные", "Я гораздо старше", "Нас могут неправильно понять", "Это неправильно"... — Но это действительно так. — А мне плевать. — И что я должен делать? — Не знаю, Шейн. Сначала ты целуешь меня, катаешь по городу, водишь в бар и засыпаешь со мной на диване, а затем ты меня знать не знаешь! — Да пойми же ты, всё слишком сложно. Я не могу тебе объяснить. — Почему? — Потому что я... — Ну? — Потому что я... — он смотрит на меня с отчаянием. — Ким, давай оставим всё это. Прекратим, пока не случилось непоправимое. Прошу тебя, постарайся понять... Я поджимаю губы и опять киваю. И снова ударяю его по щеке. — Не думала, что вы такой подонок, мистер Дэвидс. — Ким! — Ой, простите. Вы же теперь у нас ДИРЕКТОР! К вам теперь обращаться как "сэр"? — Прошу тебя, успокойся. Я вскидываю подбородок: — Иначе что? Исключишь меня? Вызовешь на ковёр? Шейн, разберись сначала в своей голове, а потом давай советы. Я не ожидала, что ты так предашь меня. А ведь ты мне был так нужен! Ты до сих пор мне нужен! Он закрывает глаза. Я вижу, что ему больно. Пожалуйста, пусть он улыбнётся мне, пусть сделает шаг вперёд и заключит в объятиях!.. Он открывает глаза: — Прости меня. Я сожалею, что зашло так далеко. Я забылся. На какой-то момент я прячу лицо в ладони, глубоко выдыхаю, а затем убираю руки от лица: — Хорошего дня, директор, — бесцветным голосом произношу я, отворачиваясь. Я ухожу.