Дьявол у доски

Я потеряла всё. Знаю, я не первая. Не единственная дура на свете, которую угораздило влюбиться в своего преподавателя и услышать от него жестоко короткое "прости". И всё же. У меня такое ощущение, будто я заблудилась в лесу и на меня напали дикие звери. Они растерзали меня на кусочки, и теперь эти кусочки так и лежат где-то, разрозненные и догнивающие, неспособные более собраться в единое целое: то, что некогда составляло мою сущность. Да, именно так. Ничего общего с хрустальной вазой. "Я не смогу дать, что тебе нужно"... "Между нами ничего не было"... Я ему не верю. Он что-то испытывает ко мне, пускай и не то, чего бы мне хотелось ожидать, но равнодушием здесь прикрываться нет смысла. Он не ведёт себя с другими так, как ведёт со мной. Что-то скрывается за его молчаливостью, за тем, как он отводит взгляд, когда я появляюсь в поле его зрения. Господи, пускай он меня ненавидит, пусть чувствует хоть что-нибудь! Я включаюсь и начинаю различать перед собой неясные строки мелким печатным шрифтом. Перед глазами возникает учебник, который я держу в руках, сидя в гостиной в кресле. Мне надо собраться. Я скоро совсем свихнусь. Надо забыть его. Надо жить дальше... Мои пальцы трясутся, как в лихорадке. Кор сидит на диване и, положив тетрадь на колени, чертит в ней карандашом какие-то пометки. На нём старые очки, которые он не носил лет с семи, мешковатый свитер и выцветшие брюки. Куда подевались все его джинсы — ума не приложу. Мама стоит посреди комнаты и гладит бельё. Помещение пропитано нашим тягучим молчанием, электризуя воздух вокруг нас. Мне почти физически тяжело здесь находиться, но если мы не будем хотя бы пытаться играть в семью, семья эта очень скоро изничтожит сама себя изнутри. Внезапный стук в окно заставляет нас всех синхронно поднять головы и посмотреть в сторону источника звука. На улице стоит одноклассник Кора и машет моему брату рукой. Под мышкой у него баскетбольный мяч. — Кор! Давай к нам! — его голос доносится как из-под скафандра. — Наши все собрались, через пять минут начинаем. Я уже предвижу победный клич брата, летящую в сторону тетрадь и Кора, бегущего на всех парах ко входной двери, поэтому почти что каменею в ступоре, когда брат небрежно отмахивается: — Спасибо, Бен. Сегодня без меня. Мне нужно закончить английский. Я смотрю на Кора во все глаза. Даже мама на секунду замирает с утюгом в руке. Приятель за окном смеётся во весь голос: — Хорошая шутка! Парни оценят. А теперь давай закрывай свою тетрадь, ботаник, и пулей к нам! До Бена, может, ещё не дошло, а я понимаю сразу. Кор не шутит. Я вижу, как с лица Бена постепенно сходит улыбка. — Эй, дружище, ты что, серьёзно? — Да, я же тебе сказал — мне нужно доделать уроки. Удачи в игре. Пока. Кор тянет руку и задёргивает штору у окна, за которым стоит ошарашенный Бен. Затем поднимается с дивана, молча собирает в стопочку учебник, тетрадь и канцелярские принадлежности и уходит в нашу комнату. Я поворачиваюсь к маме, когда шаги Кора затихают за закрытой дверью: — Что ты об этом думаешь? Она продолжает с невозмутимым видом гладить бельё, пожав плечами, и отвечает скорее утюгу, чем мне: — Что я хорошая мать. — Мама, это не нормально. Он никогда так не делал. Это не Кор. — А лично я довольна тем, что он предпочитает занятия тупым играм с малолетними хулиганами. С этого и нужно было начинать. Я вскакиваю с места: — Ты что, не видишь? Ты его убиваешь! Да он сам на себя не похож — посмотри, в кого он превратился! Мало того, что ты лишаешь его детства, так ещё и отнимаешь у него жажду жизни! Мамин взгляд сверкает кристальным льдом серых глаз: — Знаешь, что я тебе скажу? Мне всё равно, что ты думаешь. Я его мать, и мне решать, каким он должен вырасти. И такой сын нравится мне гораздо больше. Я с отвращением качаю головой и выхожу из гостиной. Оборачиваюсь в дверном проёме: — Это не твой сын, мама. Это уже зомби. Она берёт из стопки следующую вещь и молча продолжает гладить. *** Грязное окно заляпано дождём. Он идёт косо, обильно поливая автомобильную стоянку на заднем школьном дворе, на которой паркуется серебристый седан. Я сижу за партой, уронив голову на согнутые в локтях руки, и наблюдаю за тем, как из машины вылезает знакомая фигура. Некоторое время он стоит под дождем, прислонившись к машине, и курит, укрывая сигарету ладонью. Кажется, это продолжается целую вечность. Интересно, о чём он думает? Я чувствую, что ещё немного, и мои одноклассники решат, что урока не будет. Наконец, Шейн бросает окурок на землю и, прикрыв голову папкой, направляется в сторону главного входа. Я уже почти засыпаю под привычный мерный гул голосов в классе, когда он появляется в дверях. С его волос и одежды стекает вода, пиджак намок так, что хоть выжимай. Шейн кидает папку на учительский стол, стягивает пиджак и небрежно бросает его на спинку стула. — Прошу прощения за опоздание, — без тени сожаления бросает он, а затем его взгляд находит меня, и Шейн садится на край своего стола, повернувшись лицом к окну. — Ребят, сейчас, ещё минуточку. Он снова достаёт сигареты и курит прямо в классе. Все молчат. Том за первой партой начинает картинно кашлять. Проходит не меньше пяти минут, прежде чем Шейн кидает окурок в грязную чашку на своём столе и поворачивает голову в сторону класса: — Ребят, я теперь ваш директор, — с каким-то грустным спокойствием произносит он. — Мы в курсе, — кивает Дилан. — Что ж, это избавляет меня от необходимости говорить с вами о причинах, — Шейн пожимает плечами, глядя в пол, и медленно болтает левой ногой в воздухе. — Знаю, что многим это не нравится, но тут уже ничего не поделаешь. Получилось как получилось. Он подыскивает слова. — Мне правда тяжело вам это говорить, но вашего прошлого директора уже нет в живых. Завтра в школе отменяются все уроки. С предпоследних рядов раздаётся радостное улюлюканье. — Старшие классы едут на похороны, — Шейн поднимает на них ледяной взгляд. — Не надо быть свиньями, друзья. Он был очень хорошим человеком. Кевин не может подавить смешок: — ... и любил молоденьких отличниц. Шейн опускается на ноги и выпрямляется. Вспышка молнии за окном на миг озаряет всё вокруг неестественно белым светом. В классе сразу становится как-то непривычно тихо. — За дверь, — в голосе Шейна столько холодной угрозы, что Марк сзади производит над Кевином крестное знамение. — Да чё, блин, я опять не так сказал? — фыркает Луиджи. — Ты забыл, с кем разговариваешь? Позволь напомнить. Я не премину воспользоваться своим новым служебным положением, чтобы хорошенько изгадить тебе жизнь, дружок. Кевину ничего больше не остаётся, как закрыть рот и, шумно сопя, молча выйти из кабинета. Шейн ждёт, пока за ним закроется дверь, и яростно спрашивает: — Кто-нибудь ещё желает высказать свои комментарии? — У меня вопрос, — я поднимаю руку. Всё внимание обращается на меня, поэтому они не видят, как Шейн на секунду болезненно закрывает глаза и выдыхает, прежде чем с неохотой ответить куда-то в восточную стену: — Да, Кимберли? — А можно не ехать? На мгновение его зелёные глаза осторожно останавливаются на мне, и у меня внутри всё вспыхивает ярким пламенем. Да Бог ты мой, почему мне до сих пор сносит крышу от одного его взгляда?! — Вам можно, Кимберли, — он отводит взгляд так же быстро, как и посмотрел. — У кого ещё какие вопросы? — Эй, а я тоже не хочу ехать! — протестует Сэм. — Нет, едут все, — раздражённо отрезает Шейн. — Но мистер Дэвидс, почему ей можно, а остальным... — Я сказал — НЕТ. Это не обсуждается. Вы должны попрощаться со своим добрым директором. — Мистер Дэвидс, — снова вскидываю руку я. — А почему не было выборов? Все протестующие реплики повисают в воздухе, и двадцать с лишним пар глаз внимательно наблюдают то за мной, то за Шейном. Тот скрещивает руки на груди и хмурит брови, ему приходится снова посмотреть на меня: — Прошу прощения? Я развожу ладонями: — Почему не было выборов? Я в смысле, ну, вообще? Нам даже не дали проголосовать за нового директора. Шейн выгибает бровь и кусает нижнюю губу изнутри: — Вас не устраивает моя кандидатура, Кимберли? — Абсолютно точно, мистер Дэвидс. Том смотрит на меня во все глаза. Шейн удивлённо пожимает плечами и делает глубокий вдох. — Ученики никогда не принимают участие в подобных выборах, мисс Лаундж, но уверяю вас... — Мисс Лаундж, — передразниваю я, поборов огромное желание плюнуть на пол. Шейн на мгновение теряется, но тут же берёт себя в руки. — ... но уверяю вас, что голосование проводилось. У нас не тирания. И, позволю себе озвучить, я был против такого поворота вещей. — Вы, верно, думаете, что не сможете дать школе, что ей нужно? Что вы недостойны её? Что это... неправильно? Его взгляд меняется, голос словно скосило. Он роняет руки: — Прошу тебя, Ким, давай не будем обсуждать это сейчас. Я уже не обращаю на эти полуоткрытые рты никакого внимания. Я встаю с места и направляюсь по коридору. — Ну конечно, не будем. Разумеется, мы не будем это обсуждать. Мы просто сделаем вид, что ничего не произошло. Как обычно, как всегда. Я встаю напротив него. Шейн смотрит на меня умоляюще, но разве это меня остановит? Я уже поехала, а тормоза оказались неисправными. Класс в молчании смотрит за тем, как я скидываю на пол все книги с учительского стола. Они боятся меня, я вижу это. Я знаю. Как боялись, когда я избивала Кевина, они боятся этой необузданной дикости во мне, от которой неизвестно, чего ожидать. Которую я сама не контролирую. Взмахом левой руки я опрокидываю горшок с геранью с подоконника, и Моника вздрагивает, когда он с жутким грохотом падает и разбивается прямо у её ног. — Ким, прекрати это! — Шейн не выдерживает, хватает меня за локоть и притягивает к себе так, что наши лица оказываются друг напротив друга. В зелёных глазах плещется ярость и беспокойство. Я смеюсь ему в лицо: — И что ты сделаешь мне? Давай, прояви характер. Отчисли меня, дорогой директор! На-ка-жи. — Класс, пожалуйста, покиньте аудиторию, — Шейн поворачивает голову в сторону ничего не понимающих учеников и отпускает мою руку. — Урока не будет. Ким, ты останешься. Под шум удивлённых возгласов и отодвигающихся стульев к нам подходит Том. — Мистер Дэвидс, я отведу её домой. Она сейчас не в себе, ей нелегко с... родителями, — он косится в мою сторону. — Она правда в последнее время сама не своя, это не её вина. Шейн смотрит на него свысока: — Спасибо, Том. Я сам справлюсь. Руки Тома непроизвольно сжимаются в кулаки. — Я просто хочу... — Я понял. Иди домой. Том бросает на Шейна испепеляющий взгляд, а затем резко разворачивается в сторону двери, чуть не задев плечом нового директора. Обернувшись в дверях он делает попытку мне улыбнуться, и хотя у него получается прескверно, я кривлю губы ему в ответ. Дверь закрывается, и повисает тишина. Я слышу гулкое дыхание Шейна и стук дождя по оконному стеклу, да затихающие раскаты грома вдали. Шейн обеими руками взъерошивает волосы на затылке и делает пару шагов по направлению к окну. Затем оборачивается. — Ким, что ты творишь? — в его взгляде сквозит мучительное отчаяние. — Мне казалось, это вполне адекватная реакция на причинённую боль, — я скрещиваю руки на груди. С минуту он не находится с ответом. Ходит по комнате и наконец останавливается напротив меня. — Что ты от меня хочешь? Я вскидываю голову: — Для начала, чтобы ты перестал прятаться. Он мотает головой: — Я не избегаю тебя. — Не обманывай меня. Я же вижу. Только не понимаю почему. Если бы ты захотел порвать со мной, то сделал бы это без сожалений, но ты же мучаешься, и я, признаться честно, чертовски устала в тебе разбираться. Я просто хочу, чтобы ты объяснил мне, что происходит на самом деле. Он отводит взгляд. — Я не могу. — Почему? — Я не смогу тебе этого объяснить, Ким. Просто я поступил так, как будет лучше для нас обоих. Я кладу руки ему на грудь и медленно обнимаю ладонями его плечи. — Почему? — шепчу я, заглядывая ему в лицо. И тогда он наконец смотрит на меня. Смотрит так, что у меня всё внутри переворачивается, взрывается и сгорает. Неистово, со страстью, со жгучей бессильной яростью, которые делают его взгляд таким отчаянно обжигающим. Я утопаю в этих ярких малахитовых глазах, подобно маленькой лодочке, попавшей в океанский водоворот. — Потому что если я полюблю тебя, мне сорвёт крышу. Я сглатываю. От переизбытка чувств в горле образуется ком. Шейн продолжает: — Ты понятия не имеешь, каких усилий мне требуется приходить на работу и вести урок в классе, где сидишь ты. Ты представить не можешь, ЧТО я чувствую, когда просто смотрю на тебя. И поверь, тебе лучше не знать, что творится в моей голове, когда я думаю о тебе. А я думаю о тебе постоянно. — Шейн... — поражённо выдыхаю я. — Я знаю, как это называется, — он смотрит на меня с отчаянием, я вижу, как ему тяжело. — И хуже всего, что я это понимаю и всё равно отказываюсь отпустить тебя. Я стал самым настоящим маньяком: ты не выходишь у меня из головы, Ким. Ты не представляешь, как это тяжело: постоянно, день за днём чувствовать на себе твой взгляд и не иметь возможности элементарно показать тебе, что я чувствую. Чёрт возьми, ДА Я ПОМЕШАЛСЯ НА ТЕБЕ, а тебе нет ещё восемнадцати! Он закрывает глаза. Дурачок, он думает, что напугал меня до чёртиков, а моё сердце разрывается от радости. — А мне нет дела до того, как это называется, — тихо улыбаюсь я, кончиками пальцев касаясь его лица. — Я люблю тебя, Шейн. Его глаза распахиваются, и я вижу в них горячий зелёный огонь. Мгновение — и мы сливаемся в таком неистовом поцелуе, что с моих губ чуть ли не срывается крик. Мне горячо, сладко и больно одновременно, но главное — это очень, очень хорошо. Шейн притягивает меня к себе так крепко, что нам обоим не хватает воздуха. Он подхватывает меня и опускает на свой стол, и я обвиваю ногами его талию. Не отрываясь от моих губ, он скидывает со стола тетради, журналы, папки и канцелярские принадлежности и силой прижимает меня спиной к столу, так что я почти лежу на нём. Губы Шейна повсюду: на моей шее, у виска, на плечах, на животе. Он выходит из себя, он стремительно теряет голову, и я понимаю, что он имел в виду: обезумев, Шейн становится зверем. Я беру руками его лицо и снова целую в губы. Его язык проникает мне в рот, заставив меня на время потерять контроль над собой: никогда в жизни я не думала, что кто-то может так меня целовать. Это как целоваться с падшим ангелом: запрет, боль и невиданное, необъяснимое наслаждение... Внезапно его руки опускаются вниз и тянут за пояс моих шорт. Моя рука останавливает его. Он отстраняется от меня всего на считанные сантиметры, чтобы посмотреть мне в глаза. Мы тяжело и часто дышим. — Если кто-то сюда зайдёт, у нас будут проблемы, — шепчу я. — Поехали ко мне, — жарко шепчет он, снова овладевая моими губами. Мне чертовски тяжело возражать ему, чертовски... Кажется, это вообще не возможно. Я даже не могу в полной мере осознать, ЧТО он мне предлагает. Кажется, я сама схожу с ума. — У тебя ещё занятия, — выдыхаю я, когда мне удаётся вырваться из этого сладкого плена. — Какая, к чёрту, разница? — его горячее дыхание щекотит мне шею, и я вдруг совершенно чётко осознаю, что, если мы не хотим потом всю оставшуюся жизнь жалеть о том, что сейчас вот-вот случится прямо здесь, в этот момент хотя бы у одного человека должна работать голова. И это явно не Шейн. — Подожди, — я приподнимаюсь, и Шейн неохотно позволяет мне принять сидячее положение. Я смотрю на него: — Я не готова. К нему постепенно возвращается сознание: звериный блеск в глазах уступает место человеческому. Его лицо и шея красные, вены на руках вздуты, взгляд пристальный, а улыбка — смертельна: в таком виде Шейн сексуален, как никогда прежде. — Я понимаю, — медленно кивает он, глядя в пол: смущение берёт своё. — Прости, я не хотел провоцировать тебя... Я не даю ему договорить и касаюсь его подбородка, заставив посмотреть на меня: — Ты хотел. И я тоже хотела. Пожалуйста, давай впредь будем откровенны друг с другом. Мы оба понимаем, что происходит между нами, и наконец оба это признаём. Прошу тебя, не убегай от меня больше. Не надо бояться. Мы что-нибудь придумаем. Он снова целует меня, на этот раз — медленно, нежно. Когда он отстраняется, в его взгляде я вижу ту самую нежность. — И чем только я тебя заслужил... — с улыбкой выдыхает Шейн.