Дьявол у доски

Вот уже почти неделю я ощущаю некий защитный пузырь, окутавший меня золотистым ореолом, который спасает меня от бед. Уже почти неделю меня ничто не задевает, не удручает и не огорчает. Я никогда не верила этому выражению — "ходить летящей походкой", но то, что происходит со мной сейчас, сродни порханию над уровнем земли на гигантских невидимых крыльях. Мне казалось, что так не бывает. Точнее, может быть, с кем-то в кино или даже, может, в реальности с мифически живыми людьми, которые дышат полной грудью и падают в бездонные пропасти риска с головой. Но никак не со мной. Не в этой жизни. Юношеский максимализм даёт трещины, когда начинаешь понимать, что даже ты, знающий себя с головы до пят и читающий карту собственной жизни с закрытыми глазами, иногда можешь всё-таки оказаться неправ. Разумеется, проблемы никуда не исчезают. Просто ты начинаешь по-другому к ним относиться. А когда ты наконец счастлив, твоё сердце потянется к тому, чтобы сделать счастливыми других. И у меня есть план. *** — С добрым утром, Кор! Раннее солнце субботы подчас бывает слишком ярким. Подлая выходка, конечно, я не спорю, но мне всё-таки надо налаживать отношения с братом, а для этого необходимо, чтобы он хотя бы восстал из кровати. Задачка не из лёгких, скажу прямо... — Ким, закрой шторы! — орёт Кор, не разлепив век, и с отчаянным недовольством бросает свою голову обратно на кровать, с остервенением накрыв её подушкой от солнца. Если бы мой дражайший братец, что вот уже которую неделю строит из себя божьего праведника, к этому моменту проснулся бы окончательно, он бы выдал мне что-нибудь вроде: "Любезная сестрица, прошу, не могла бы ты немножко повременить с открытием штор. Я был бы признателен тебе, если бы ты позволила мне ещё чуть-чуть подремать". Или в таком духе: "Кимберли, ты не представляешь себе, как бы я был рад видеть свет этого замечательного раннего утра пятью минутами позже". Но истинный лик не спрячешь от коварного сна. Уж он-то охотно раскрывает всю нашу самую потаённую сущность и выдаёт секреты, которые мы так тщательно охраняем в моменты бодрствования. Да и к тому же, в десять лет я видела его пляшущим на кухонном столе в мамином лифчике, кого этот глупый ребёнок хочет обмануть?.. — Кор, — я толкаю брата в бок, слегка раскачивая, — давай вставай. Я отведу тебя в одно место. Одевайся, я не собираюсь тебя долго ждать. Он перекатывается на мою сторону и сомнительно смотрит на меня сонным взглядом. Его волосы всклокочены от сна, майка натянулась чуть ли не до уровня шеи. — Какое место? — серьёзно спрашивает он. Я улыбаюсь про себя, отмечая тот забавный факт, что в его внутреннем споре между капризом побыть правильным мальчиком и обидой на меня природное любопытство Кора всегда одерживает победу. — Я больше ни слова не скажу, пока ты не спустишься вниз и не приведёшь себя в порядок. У тебя пятнадцать минут. Я разворачиваюсь и молча выхожу из комнаты. Стоя за дверью, я почти что слышу, как в его голове мечется хаос из противоположных друг другу мыслей. Да, он злится на меня, он чувствует необходимость встать и начать делать уроки, как хороший сын, но в то же время боязнь пропустить нечто интересное и интригующее буквально разрывает его мозг на части. С тайным удовлетворением я вслушиваюсь в звуки его торопливых шагов по комнате, а затем выхожу на уличную веранду, чтобы дать ему время навести утренний марафет. Когда Кор появляется из-за входной двери, я сижу на деревянных ступеньках, разглядывая свои кроссовки. Я даю ему время подойти ближе и только потом поворачиваю голову в его сторону. — Семь утра, суббота. Ну и говори, зачем ты подняла меня в такую рань? От моего внимания не уходит, что он выглядит всё так же чопорно, как и все последние недели: вытертый коричневый свитер до самого горла, мешковатые брюки из тёмной ткани, начищенные до блеска ботинки и идеальный порядок на голове. Я перестала узнавать своего брата с тех пор, как с его шеи пропал его любимый вездесущий галстук со спайдерменом. Я загадочно улыбаюсь ему в лицо и поднимаюсь на ноги. — Пойдём, — говорю я. Кор стоит на месте. — Это далеко? Я ещё не завтракал. — Не волнуйся. У меня в сумке сандвичи, — я легонько тереблю край длинного ремешка, перекинутого через моё плечо. Брат недоверчиво хмурится: — Ты не собираешься говорить мне, что это за место, так ведь? Я снова улыбаюсь ему и качаю головой: — Нет. И тогда Кор глубоко вздыхает, словно решение далось ему с трудом, хотя для меня он никогда так и не научится быть искусным лгунишкой, поэтому я просто ему подыгрываю и медленно спускаюсь вниз, ожидая, пока он со мной поравняется. Мы проходим по каменной дорожке, выходим за калитку и идём в сторону рощи. Кор молча сопит, борясь с желанием найти по дороге какой-нибудь крупный камешек и зафутболить им в чей-нибудь забор. Мы идём в молчании, однако меня это не напрягает. Сумка приятно оттягивает плечо, трава, недавно воспрянувшая ото сна, холодит щиколотки капельками росы, деревья сонно шумят на ветру, и всю округу окутывает такая блаженная нега раннего утра, что вопреки изначально мрачному настроению, Кор иногда поднимает голову к небу и улыбается чему-то своему. Однако его улыбка разом сходит "на нет", когда он слышит в отдалении плеск воды и понимает, куда я его веду. — На речку в семь утра? Ты серьезно? — Кор выгибает бровь дугой и замедляет шаг. Я хватаю его за локоть и легонько тяну вперёд. — Идём. Он пытается вырваться, но тщетно: я держу его мёртвой хваткой. — Прости меня, сестра, но я не готов сейчас разделить с тобой все прелести утренней рыбалки. У меня много других дел. Прошу меня простить... — Я не собираюсь с тобой рыбачить, Кор. Просто поговорим. Я не займу у тебя много времени, обещаю. Он недовольно выпускает руку, но всё же следует за мной. Мы выходим к небольшому водоёму, окаймлённому густой лесистой грядой, который напоминает небольшое озеро и лишь только с одной стороны уходит в неровную линию медленно текущей реки. Когда мы выходим на берег, то оба молча скидываем обувь и носки и шагаем по песку босиком. Он тёплый и слегка влажный, и до чего же приятно пропустить его под пальцами и вновь ощутить этот ни с чем не сравнимый радостный вкус приближающегося лета! Мы подступаем к самому краю берега, туда, где медленно колеблющаяся вода почти касается наших ног, и останавливаемся у лодки. Их здесь около десяти: старые, обветшалые, с потрескавшейся краской и ржавыми вёсельными кольцами, они уже давно утратили свою привлекательность в туристической среде и были списаны за ненадобностью сюда, на радость местных ребятишек и наивных рыбаков. Отправляться в речной круиз на такой лодке было бы весьма проблематично, но для обычного незатейливого плавания по "озеру" она вполне годилась. Раньше мы часто проводили здесь время с Кором, когда были маленькие; некоторые лодки до сих пор хранят наши имена, правда никто из нас уже не вспомнит, какие именно. — Пахнет ностальгией, — протягивает Кор, ступая в воду по щиколотки. Я смотрю на него: — Какую выбираешь? Его глаза округляются: — Ты хочешь, чтобы я сел в ЭТО? Он указывает на обшарпанные, слегка мокрые перекладины в лодке, которые слишком убитые, чтобы гордо зваться "сидениями". — Раньше тебя это не смущало. Кор нервно елозит ногой по воде, переставляя с места речную гальку. — А ты тоже? — Конечно. — Ну ладно, — неуверенно соглашается он. — Надо сдвинуть её в воду, если это вообще получится. На этой рухляди, наверное, уже десять лет никто не плавал. Десять минут уходит у нас на то, чтобы сдвинуть лодку на миллиметр; дело продвигается быстрее, когда я обнаруживаю у кормы верёвку и захожу в воду по колено, чтобы тянуть её спереди. Когда она наконец поддаётся и нам удаётся стащить её в реку, Кор подталкивает лодку сзади, чтобы добавить ей скорости, и запрыгивает в неё с лёту. Мне же требуется не меньше пяти минут и намоченные до краёв шорты, чтобы кое-как перелезть через борт и грузно плюхнуться на дно лодки, в момент сделав из своей белоснежной майки произведение искусства эпохи грязного абстракционизма. — Грация — твой конёк, — иронизирует Кор. Я бросаю в него испепеляющий взгляд, пытаясь принять сидячее положение. — Лучше бы руку дал, хорош братец! — Думаю, ты сама справишься. — Тогда просто знай: когда в следующий раз мама скажет тебе заплести косички Алии и ты повернёшься в мою сторону с умоляющим видом, я скажу тебе то же самое. — Ладно, Господи. Кор привстаёт и помогает мне усесться на перекладину. Древняя лодка так опасно качается под нами, что я уже начинаю опасаться, как бы моя затея не обернулась завтра заголовком в местной газете: "Шокирующее двойное самоубийство на речке". — Ну, — я хлопаю по коленям, когда лодка, утратив первоначальную скорость, останавливается уже посреди водоёма, — кто будет грести? Кор кидает скептически оценивающий взгляд на полугнилые вёсла и снова поднимает бровь: — Я так понимаю, выбора у меня нет? — Приятель, ты очень умный. Цокнув языком, Кор меняется со мной местами, садится на корму и берётся за вёсла. Лодка тут же поддаётся порыву свободы и плавно рассекает водную гладь по направлению к противоположному берегу. Проходит некоторое время, прежде чем тишина лесного утра успокаивает наши и без того тревожные мысли и мы в итоге понемногу расслабляемся. — Кор, что с тобой происходит? — наконец спрашиваю я. Он замечает перемену в моём голосе, видит, что я больше не шучу и в кои-то веки спрашиваю его о том, что действительно имеет сейчас значение. В его ответном мимолётном взгляде промелькнуло досадное сомнение. — О чём ты? — говорит он, взмахивая вёслами. — Ты знаешь, о чём. — Я же говорил — я изменился. Теперь я тот человек, которым хочу быть. — Неправда. Ты тот человек, каким тебя хотят видеть родители. — Пусть даже так. Разве это плохо? Или я всю жизнь должен тупо спорить с ними, как ты? — Я не говорю, что слушаться родителей — плохо. Но полностью убивать в себе личность, чтобы только что-то там доказать отцу и матери — это тупо. Думаешь, ты хоть чего-то этим добьёшься? — Хочешь сказать, тебе живётся лучше? — По крайней мере, я себе не противоречу. Иногда за свою точку зрения надо бороться. — Ага, я вижу, как ты борешься, — фыркает Кор. — Передралась со всеми мальчиками в классе. Разругалась с матерью. Скатилась по предметам и сосёшься в подворотне с каким-то взрослым мужиком. Боец, нечего сказать. Я смотрю на него во все глаза. И хочется многое ему наговорить сейчас, но мир требует выдержки и терпения, поэтому я беру себя в руки и делаю глубокий вдох. — Что на тебе надето? — Одежда. — Ты себя видел? С каких пор ты разряжаешься как последний задохлик? Где твой галстук поверх майки? Где, чёрт возьми, все твои джинсы? — Я вырос из них, — чванливо отвечает Кор. Он спокойно выдерживает мой пристальный взгляд. — Фамилию не думал сменить? Может, тебе больше подойдёт "Корин Дебилвуд"? — Я подумаю над этим. Спасибо за идею, сестра. — Всегда пожалуйста, брат. Я скрещиваю руки на груди. Мы обмениваемся угрюмыми взглядами. Да, яд проник гораздо глубже, чем я считала... Я делаю глубокий вдох и выдыхаю: — Ты его знаешь. Мы почти подобрались к запруде. Кор непонимающе смотрит на меня: — Кого? Я сглатываю: — Об этом человеке. Ты спрашивал, знаешь ли ты его, а он тебя. Так вот — да, вы друг друга знаете. Кор от удивления аж отпускает вёсла. Его глаза загораются. — Ты о своём парне сейчас? — Он мне не парень, я ещё раз повторяю... — Ты его любовница? — Нет, Кор! Боже! — Тогда почему он тебе не парень? Вы же целовались! Вы ещё виделись после того раза? — Кор, я... — Вы познакомились по интернету? — Нет. — В баре? — Нет. — Хотя ты же не ходишь в бары... Он приезжал за тобой в школу? Я понимаю, что надо останавливать этот поезд. — Давай пока на этом всё. Я не могу сказать тебе больше. — Ты глупая, Ким. — Почему? — Потому что я всё равно узнаю. Я смотрю на него и понимаю, что он может оказаться прав. Мой брат не дурачок. Я ловлю на себе его хитрую кривую ухмылку и резко привстаю, указав на глубину рукой: — Смотри, карась!!! — Где? — Кор резко вскакивает, чтобы посмотреть на рыбу, и тут я толкаю его за борт. Кор с криком падает в реку со всего маху, подняв целый фонтан брызг, и уходит под воду с головой. Когда его мокрая макушка показывается из воды, я смеюсь так, что у меня начинает болеть живот. Брат с хрипом втягивает воздух и трясёт головой, заорав во всю глотку: — ДУРА! Речное эхо разносит его ругательства по всей округе. Он пытается подплыть к лодке, но я сажусь за вёсла и отплываю. — Хватит ржать, кретинка! Дай мне залезть обратно! Я игриво качаю головой: — Где ваши манеры, молодой человек? — ИДИ В ЖОПУ! — Ну вот, наконец я вижу своего брата. — Ты хотя бы знаешь, какая тут ледяная вода?! Клянусь, я убью тебя, Ким! Хватит уплывать от меня! Когда он уже совсем задыхается, я подплываю и помогаю ему залезть обратно в лодку. Кор выпрямляется и рывком подскакивает ко мне: — Дай сюда весло. Сейчас я этим веслом тебе... — Успокойся. Уронишь меня — останешься без бутербродов. — ХВАТИТ РЖАТЬ! — Ты похож на мокрого медвежонка! — Дура! Ты сейчас будешь похожа на утопленницу! Посмотри — я же весь промок. С его волос ручьями льется вода, свитер липнет к коже, брюки хлюпают. Кор срывает с себя штаны и свитер, садится на скамью, оставшись в одних трусах, и обнимает себя руками. Я стягиваю с себя куртку и укрываю его, а затем протягиваю ему термос из сумочки: — Держи, там горячий чай. Кор смотрит на меня исподлобья: — Я сейчас этот термос тебе знаешь куда засуну! От сандвича, он, правда, не отказывается. Я сажусь рядом с ним, и следующие пять минут мы заняты едой. Солнце уже начинает припекать, играя бликами на воде, город за рощей постепенно просыпается, и воздух постепенно проясняется от тумана. Осмелев, я кладу голову на плечо Кора. — Какой же ты у меня дурачок, — тихо произношу я. В кои-то веки ему нечего ответить. Я уже это расцениваю как победу. — Знаешь, что меня удивляет, Ким, — через некоторое время начинает он, и наконец я слышу голос брата, а не кичливого самозванца. — Прошло столько лет, а тебе не всё равно, что происходит у меня внутри. Я озадаченно поднимаю голову: — Конечно, не всё равно, я ведь твоя сестра! Кор медлит с ответом, разглядывая мелкую речную рябь. — А мама — моя мама, и ей наплевать, но не в этом дело. Просто больше никто другой в мире не сможет вот так встряхнуть меня и дать хорошей затрещины, как это делаешь ты. Ты всегда рядом, когда мне плохо, а я ведь бываю тем ещё засранцем, не думай, что я не знаю этого. И пускай я гордый упрямый осёл и не умею говорить "спасибо", всё же я рад, что ты у меня есть. И прости, что тогда не заступился за тебя перед мамой. Я чувствую, как на глазах начинают наворачиваться слёзы, и чтобы не расплакаться, широко-широко улыбаюсь и обнимаю Кора. Он стал старше. Незаметные, еле уловимые признаки, но всё же они мне видны. Чуть шире обхват плеч, чуть выше расположена макушка, чуть чётче прорисованы ключицы и чуть глубже стала яма в открытой детской душе. Детство определяется не тем, сколько тебе лет, а тем, как тебя определяют другие. Так вот, похоже, у моего брата было очень короткое детство...