Дьявол у доски

Симпатичный бежевый дом с красными витиеватыми узорами вокруг окон и входной дверью смотрит на меня с угрюмым молчанием через слабо освещённые окна-глаза. Когда-то давным-давно, когда в моём мире ещё не существовало слова "проблема", деревья казались огромными, а мы с Лесли были подругами, мне отчаянно мечталось, чтобы когда-нибудь я сама жила в этом доме. Раньше он казался мне обиталищем сказочных принцесс и добрых фей, готовых играть со мной и моими желаниями целый день, теперь же — очередным домом, хранящим за своими суровыми стенами свою маленькую трагедию. Я делаю глубокий вдох и подхожу ближе. Оголённые ноги холодит вечерний ветер, покрывая "гусиной кожей" всё, что ниже уровня джинсовых шорт; в воздухе пахнет недавним дождём и бензином, из лёгких при каждом глубоком выдохе методично вырывается тёплый пар. Небо уже синеет, сумерки уступают место более глубокому вечеру, я продолжаю идти вперёд. Впереди виднеется красный пикап мистера Латтенсона, длинный кузов забит всевозможными сумками, пакетами и рюкзаками с вещами. Левее стоит большой фургон, из открытой задней двери показываются ножки знакомого обеденного стола. Входная дверь отворяется, и из неё выходят два грузчика, несущие на улицу большой кожаный диван. — Левее, приятель! — Осторожно, чуть не задел стенку! Я прохожу через открытую калитку, пересекаю лужайку перед домом и останавливаюсь у двери. Парни в серых футболках, уже утрамбовывающие диван в фургон, невнятно перекрикиваются между собой и не обращают на меня внимания. Я тяну левую руку к богато украшенной кнопке звонка и на мгновение замираю в нерешительности. Что я здесь делаю? Зачем меня вообще сюда понесло? Это была изначально глупая затея... Может, повернуть обратно? Прийти к решению я не успеваю, потому что в этот момент дверь сама открывается и за ней показывается папа Лесли: — Эй, ребята! Там ещё пара кресел и столик на верхнем этаже! Мы решили, что возьмём их. Тут мужчина оборачивается ко мне, и на какой-то миг я вижу изумление на его лице: — Кимберли? Я беру себя в руки: — Здравствуйте, мистер Латтенсон. Можно мне поговорить с Лесли? Некоторое время он оценивающе осматривает меня, видимо, прикидывая, насколько можно мне доверять. Он почти не изменился: те же густые усы, такие же настороженные глаза бывшего добряка. Видимо, я изменилась, раз заслужила такой недоверчивый взгляд. — Мне казалось, вы с Лесли больше не общаетесь... — протягивает наконец он, нахмурив брови. Я слышу в его голосе желание поскорее уйти в дом и закрыть за собой дверь. — Вы правы, — я сглатываю. — Просто дело в том, что я в курсе... её ситуации. Я знаю, что вы уезжаете, и мне бы хотелось сказать ей кое-что на прощание. Лицо мистера Латтенсона становится жёстче: — Не думаю, что Лесли необходимо выслушивать упрёки и обвинения перед отъездом. Или насмешки, что ещё хуже. Ты уж прости, Ким, но я не хочу, чтобы у моей дочери появились ещё новые поводы для депрессии. Не знаю, каким образом ты узнала, но ей и без того сейчас нелегко. Думаю, можно обойтись без этого. Он закрывает дверь перед моим носом, но я успеваю вцепиться в её ребро и слегка оттянуть на себя: — Прошу, мистер Латтенсон, дайте мне с ней попрощаться. Я пришла не за тем, чтобы обличать её. Думаю, для неё это важно. Мужчина смотрит на меня в нерешительности, и я отчётливо ощущаю, как он колеблется. В конце концов он хмуро кивает и выдыхает: — Ладно. Он оборачивается назад, в сторону дома, и кричит деланно бодрым голосом: — Лесли, детка! К тебе пришли! Я слышу доносящийся из глубины дома яростный крик: — Скажи ему, чтобы валил отсюда, папа! А лучше набей ему морду! — Это не Том, — мистер Латтенсон откашливается. — Это... твоя подруга. Судя по выжидающей реакции её отца, Лесли направляется к нам. Когда мистер Латтенсон отходит от двери, я различаю торопливый топот её ног. — Моника... — хрипит Лесли. — Неужели я невнятно объяснила... Не хочу никого видеть. Дверь распахивается, и Лесли чуть не налетает на меня. И тут же судорожно отскакивает назад: — Охх... Я поджимаю губы: — Привет, Лесли. Её взгляд моментально становится холодными и надменным, как в школе, а в голосе сочится желчь: — Зачем ты пришла? Что тебе надо? Что мне ответить? Что сказать? Если бы я сама имела об этом хоть малейшее понятие... — Не знаю, — честно выдыхаю я. Мы стоим друг напротив друга и долго смотрим друг другу в глаза. Одного короткого взгляда вниз достаточно, чтобы понять, что у неё уже виден живот. Возможно, для незнающего человека этот маленький бугорок не покажется чем-то странным, но недаром в старших классах Лесли прозвали "мисс-самый-плоский-живот": оставшись здесь ещё хотя бы на две недели, она бы уже рисковала вызвать подозрения. Лесли скрещивает руки на груди и отстукивает левой ступнёй нетерпеливую чечётку. Затем она делает глубокий вздох; воздух со свистом входит в её лёгкие, и я вижу, как она моментально ломается. В её глазах блестят слёзы: — Пришла посмеяться надо мной, да? Я снова сглатываю и мотаю головой: — Я и не думала. — Тогда что? Пришла сказать "прощай", чтобы навсегда заклеймить себя как непорочную святошку? — она кривляется. — Всепрощающая Ким! — Я никогда не прощу тебя за то, что ты со мной сделала, — резко произношу я. Лесли мгновенно замолкает, и теперь я вижу на её лице растерянное замешательство. — Но это не значит, что я не могу испытывать к тебе сочувствия. — Я не нуждаюсь в твоей жалости! — огрызается она. — Я и не жалею тебя. Просто хочу сказать, что понимаю, как тебе сейчас тяжело. — Нет, не понимаешь, — брови Лесли болезненно изгибаются, и по щекам уже катятся слёзы, которые она с остервенением вытирает изящной ладонью. — Никто не сможет понять. Ты просто... ты не знаешь, каково это — ходить с этим под сердцем! Он угробил мне всю жизнь! — Неправда. Твой ребёнок ни в чём не виноват. Лесли скалит зубы: — Собралась мораль читать мне? Тебе-то откуда знать?! Это не твои сраные книжки, это реальная жизнь! Знаешь хоть, каких трудов мне стоило отказаться от всего этого? — она обводит руками полгорода. — Знаешь, как это унизительно?! — Знаю, — киваю я. — И я горжусь тобой, что ты решила сохранить ему жизнь. Лесли смотрит на меня в недоумении. Затем вытирает глаз ребром ладони: — Ерунда. Просто для операции было уже слишком поздно... — И всё же. — Ладно, — она выдыхает. — Спасибо. Я молча смотрю на неё. Она продолжает: — Наверное, глупо сейчас пытаться становиться хорошей, но раз уж представился такой случай... Я жалею о многом в своей жизни. И о нашей с тобой дружбе в частности. — Да, — соглашаюсь я. — Нам бы лучше никогда не становиться подругами. — Я ненавидела тебя, — говорит Лесли. — Всегда ненавидела, даже когда мы дружили. Просто ты всегда была такой... правильной, такой хорошей, какой мне было никогда не стать. Возможно, я завидовала тебе. — Вероятно так. — И ревновала. Несмотря на твою репутацию, к тебе всегда относились с интересом. Ты всегда была в центре внимания... — Думаешь, мне это нравилось? — Я знаю только, что мне бы это нравилось. А потом этот Том... — при звуках его имени Лесли передёргивает. — Что Том? — вопросительно смотрю я. Лесли суживает глаза: — Как будто сама не понимаешь. Он всю жизнь сходил по тебе с ума. Последние слова она произносит с горечью. Я делаю маленький шаг назад и мотаю головой: — Ты ошибаешься, Лесли. Тому никогда не было до меня дела. Ну, точнее, мы когда-то дружили, но потом... — Знаешь, сколько раз он произносил твоё имя во сне? А как он глаз с тебя не сводит в школе? Он никогда не смотрел на меня так, как смотрит на тебя! Где-то в глубине моего живота что-то скручивается в гигантский тугой узел. Это уже не первый человек, намекающий или открыто заявляющий, будто Том ко мне неровно дышит. Но это же бред полнейший, это попросту невозможно!.. Или всё-таки нет? — Почему вы расстались? — спрашиваю я, уставившись на дверной косяк. Улыбка Лесли становится похожей на болезненную гримасу: — Ты действительно хочешь это знать? Я смотрю на неё. Её губы подрагивают, уголки рта опущены вниз, глаза блестят от слёз. От былой школьной стервы не осталось больше ничего. Я делаю шаг вперёд и тепло обнимаю её. Лесли на мгновение теряется, а затем обнимает меня в ответ, уткнувшись в моё плечо мокрым от слёз лицом. — Мне искренне жаль, что с тобой случилась такая вещь, Лес, — тихо произношу я. — Надеюсь, в другом городе у тебя всё наладится. Мы отрываемся друг от друга. Она избегает смотреть мне в глаза и трёт их рукавом рубашки. — Когда увидишь Тома, передай ему, что я его ненавижу. — Я не стану. Она вздыхает: — Ладно. Тогда просто позаботься о нём. — Постараюсь. Я вижу слабую улыбку на лице бывшей подруги, мокрые дорожки слёз, бегущие по её щекам, когда она закрывает дверь, и понимаю, что она всё ещё любит его. Уже по пути домой я осознаю одну вещь: лгут те, кто говорят, что в нашей жизни бывают белые и чёрные полосы — среди них существует ещё великое множество оттенков... *** — ... ваши отношения... выходят за рамки приличий... — Вас не должна так сильно интересовать моя личная жизнь, миссис Тот. Это начинает меня пугать. — Не смейте отшучиваться! Вы прекрасно понимаете, что ходите по лезвию ножа! — Позвольте вам напомнить, здесь я нахожусь по должности выше вас, и такой тон смело могу расценить как неумеренно агрессивный. Не хотелось бы давить на это, но, видимо, мне придётся напомнить вам о таком понятии, как субординация... — Я не указываю вам, директор. Всего лишь напоминаю о том, что ваши неосторожные действия... могут привести к серьёзному подрыву школьной репутации! — Неосторожные? Смелое слово. И что же в моих действиях кажется вам неосторожным, миссис Тот? — ... девочка. Вы слишком ярко проявляете к ней свою лояльность. Это не может не настораживать... Я сижу на скамейке за дверью директорского кабинета в пустом коридоре, прижав колени к груди, и с замиранием сердца слушаю голоса, доносящиеся из-за закрытой двери. Эта рыжеволосая стерва начинает меня бесить. Вечно она сует свой нос куда не следует! — Мои отношения с учениками касаются исключительно меня и моих учеников, — в холодном голосе Шейна звенит лёд. — Речь идёт не обо всех ваших учениках, а исключительно об одной, мистер Дэвидс. Кимберли Лаундж. Думаю, вы сами понимаете, что я имею в виду. — Поясните. — Я сомнительно отношусь к вашим с ней частым совместным времяпровождениям. Уж если мне не лжёт статистика, у мисс Лаундж нет причин так часто наведываться в кабинет директора. И вести с ним долгие беседы в коридорах. Не хочу нагонять тучи, но складывается такое впечатление, что эти беседы носят личный характер. Вот же сука! Какое её собачье дело?! — То, с кем и о чём я веду разговоры, вас не касается, миссис Тот. Между прочим, я её научный руководитель, а также уполномоченный по воспитательной работе. И если вам не приходило в голову, что я могу вести себя с мисс Лаундж как школьный психолог, то мне самое время задуматься о вашей компетентности. — Пытаетесь угрожать мне, директор? Я так и вижу его хищную улыбку: — Нет, всего лишь пытаюсь напомнить вам, к чему могут привести ваши неосторожные действия. А сейчас оставьте меня в покое, у меня много работы. Я слышу тяжёлые шаги школьного завуча и крепче вжимаюсь в стенку. Ручка двери поддаётся под тяжестью её руки, однако женщина останавливается в дверях и снова подаёт голос: — Надеюсь, вы примете ко вниманию мои слова, директор. — Занимайтесь лучше своей работой, миссис Тот. — Всего доброго. — И вам не хворать. Красные туфли на высоком каблуке отчеканивают звонкие шаги по кафельному полу. Увидев меня, миссис Тот выгибает бровь и приспускает очки в красной оправе, слегка наклонившись в мою сторону: — Снова к директору, мисс Лаундж? — Консультация, — решительно смотрю ей в глаза. Она выпрямляется и поджимает губы, одарив меня хищной улыбкой: — Разумеется. Когда она уходит, её слова продолжают крутиться у меня в голове, как если бы она стояла рядом и повторяла их раз за разом... *** — Почему ты не можешь её уволить? — я в раздражении разглядываю оконное стекло, когда мы сидим в машине, двинувшись по направлению к моему дому. Шейн с улыбкой бросает на меня косой взгляд. Его руки уверенно покоятся на рулевом колесе. — Хочешь, чтобы она пошла устраиваться в детективное агентство и шпионила за нами? Я поворачиваюсь к нему и сердито наклоняю голову: — Она слишком глубоко копает. Мне это не нравится. — Я от этого тоже не в восторге, Ким, но если бы я направо и налево увольнял людей, которые мне не нравятся, в школе бы никого не осталось. Не бери в голову. Некоторые люди больше всего на свете обожают создавать сплетни. Это нормально. Я смотрю на уверенные движения его рук, на безмятежность в ласковом взгляде и обезоруживающую улыбку и постепенно заряжаюсь его спокойствием. Салон автомобиля утопает в мягкой медленной музыке, за окном тепло и солнечно, и я с тоской смотрю на Шейна. Он замечает мой взгляд и становится серьёзным: — Тебя что-то беспокоит? Ты в последнее время какая-то невесёлая. Надо же, он единственный, кто замечает, когда со мной что-то не так... — Я виделась вчера с Лесли, — тихо признаюсь я. Шейна, кажется, это удивило. — Ты пошла к ней? — Хотела попрощаться. Сама не знаю почему. — Потому что ты маленькая мисс супердоброта, вот почему. — Она сказала мне одну странную вещь, — продолжаю я. — И, признаться, меня это немного покоробило. Шейн снова бросает на меня взгляд: — Что за вещь? Я кусаю губу и смотрю в лобовое стекло. Надо собраться с мыслями. — Можно я задам тебе вопрос? — Конечно. А что случилось? Ким, только не пугай меня. Я поворачиваюсь. — Что было на рисунке Тома? Он неотрывно смотрит на дорогу. От моего внимания не уходит, как побелели костяшки его пальцев, когда Шейн слишком сильно сжал руль. — Это так важно для тебя? — он тщательно старается держать голос ровным, но сквозь него всё равно пробиваются яростные нотки. — Да. Шейн тяжело выдыхает сквозь стиснутые зубы и оставляет меня без ответа. — Он нарисовал меня? Руки уже совсем белые. Его свирепое молчание не предвещает ничего хорошего. — Шейн, почему ты мне не отвечаешь? И тут он вдруг резко несколько раз яростно вдаривает ладонью по кнопке гудка, и машина с оглушительным визгом останавливается на обочине. Шейн дышит так громко и тяжело, словно вот-вот готов кого-то убить. Через секунду он распахивает дверцу и выскакивает из машины, громко захлопнув её за собой. В звенящей тишине я смотрю через окно, как он меряет землю быстрыми шагами, схватившись за голову, и меня переполняет чувство необъяснимого волнения. Вскоре он успокаивается, несколько раз проводит руками по лицу, облокачивается о багажник автомобиля и затягивается сигаретой. Мне отчаянно хочется выйти к нему, но я понимаю, что сейчас его лучше не трогать. Впервые при мне его самонадеянная сдержанность дала слабину, и он вышел из себя. И впервые в жизни от его ярости у меня бегут мурашки по коже. Докурив, Шейн бросает сигарету на обочину и возвращается в машину. Закрыв за собой дверцу, он сразу нажимает на газ, и остаток пути мы едем молча. Оказавшись на моей улице, он останавливает машину и выключает двигатель. Шейн трёт рукой подбородок, глядя прямо перед собой. В наступившей тишине наше молчание кажется тягучим и напряжённым. — Спасибо, что довёз, — бормочу я, хватаясь за ручку дверцы. Шейн даже не смотрит на меня. Это уже слишком! Едва сдерживая слёзы, я поворачиваюсь и толкаю дверцу. И тут же его рука резким рывком тянется и захлопывает её обратно, а затем Шейн резко притягивает меня к себе, положив руку на мой затылок, и целует с такой сумасшедшей страстью, что у меня бы подкосились ноги, если бы я не сидела. Поцелуй выходит очень яростным: почти до безумия, на грани боли. Так же резко он выпускает меня, и я не могу подобрать описание тому, что сверкает в его ярких зеленых глазах. Буйство пламени, жаркий костёр из расплавленного изумруда. Шейн не сводит с меня глаз. — И думать забудь о Томе Брауне, — звучным, низким голосом произносит он. — Ты моя. Слышит ли он, как колотится моё сердце? Видит ли он, как оно танцует? Я улыбаюсь, от облегчения по щеке катится слеза. — Какой же ты глупый, Шейн. Его губы так близко... Веки слегка приопущены. — Меня в жизни никто так не заставлял терять голову, как ты, — шепчет он. — Это хорошо или плохо? — спрашиваю я, затаив дыхание. Шейн медленно проводит рукой по моей щеке и осторожно поднимает взгляд: — Я и сам не знаю.