Дьявол у доски

Когда мы оказываемся на подъездной площадке у дома Шейна, всё мне уже кажется знакомым: и серый облицовочный камень на стенах, и изящные чёрные створки на окнах, и кованые перила, обрамляющие лестницу точёными завитками. Шейн легко проворачивает ключ в замке, пропуская меня первой. В прихожей включается свет, и я сразу замечаю царящий в квартире порядок. Всё настолько аккуратное и опрятное, как на картине художников-идеалистов. Выглядело бы даже скучно, если бы скромную душу квартиры не скрашивал пылкий и эксцентричный характер её хозяина. Всю дорогу до его дома меня не покидало ощущение, что Шейн чем-то взволнован, и сейчас, глядя на то, как он держится меня стороной, я понимаю, что он действительно нервничает. — Не знаю, наверное, это была плохая идея... — бормочет он про себя, когда мы оказываемся в гостиной. — Да не переживай ты так. Всё нормально. Я пытаюсь ободрить его улыбкой, но всё впустую. Остановившись у окна возле высокого буфета из светлого дерева, он бросает на меня мимолётный взгляд: — Ты есть не хочешь? Мой желудок делает в животе кульбит с тройным сальто назад. — Нет, спасибо. Мне хватило этих равиоли. — Я постелю тебе на диване. — Хорошо. Он тут же бросается в кладовку за дополнительным комплектом постельного белья, и мне непонятна причина его неуверенного поведения. Так обычно вёл себя Том, когда я заставала его дома за вечным беспорядком: носился, бегал, пытаясь смахнуть с горизонтальных поверхностей невидимые пылинки. Но у Тома всю жизнь царил хаос. Шейну-то чего волноваться? В каком-то отдалённом уголке моего сознания закрадывается навязчивая мысль, что, возможно, причина в другом. Когда он возвращается, наскоро запихивая подушку в чистую наволочку, мне приходится взять его за трясущееся предплечье, чтобы остановить. — Шейн, ты на себя не похож. Тебе надо успокоиться. К моему удивлению, он сразу же соглашается: — Ты права. Мне надо выпить. Эм-м... Я не совсем это имела в виду, но да ладно. Бросив подушку на диван, Шейн прямой наводкой направляется в сторону кухни. Стоя ко мне спиной, он потягивается, чтобы достать бутылку вина с верхней полки, и я ненадолго замираю, залюбовавшись тонкой полоской идеально ровной кожи, обнажившейся, когда его рубашка слегка задралась вверх. Опомнившись, я встряхиваю головой и следую за Шейном на кухню. Пожалуй, мне бы тоже выпить не помешало... Шейн разворачивается и прислоняется спиной к кухонной стойке, наливая в бокал тёмно-красную жидкость. Наполнив бокал наполовину, он качает головой и передаёт мне его со словами: — Не знаю, наверное, я самый отвратительный учитель за всю историю мира, со времён австралопитеков. Про директоров вообще молчу. Я с лестной благодарностью принимаю бокал: — Поверьте, вам цены нет, мистер Дэвидс. Он улыбается: — А вы, Лаундж, уж лучше помолчите. Отвратительней ученицы мир ещё не видывал. Со времён палеозоя. — Шейн делает внушительный глоток из своего бокала. — По крайней мере, у меня уж точно. Я склоняюсь к нему с весёлым интересом: — Правда? Шейн переводит на меня взгляд, и в его глазах пляшут озорные всполохи светлячков. — Правда-правда. Что ни занятие — испытание моих нервов на прочность. Когда я впервые увидел тебя на снимке "Ими гордится школа", то представлял совсем другую картину. Думал, надо же, какая милая девочка. Наверняка будет моей правой рукой в своём классе. Такая скромная, кроткая... — глупее, поверь, я не ошибался — и тут началось. Дерзость, драки, кровища, скандалы, разборки, конечно, на удивление отменные сочинения, наглость, самоуверенность, грубость, — и я подумал "Боже, что это за монстр?!" Я хохочу в голос, согнувшись пополам от смеха и чуть не выронив бокал из рук. Шейн продолжает, воззвав к небу со вскинутой рукой: — "Господи, — подумал, — за какие грехи?" — Ну, хватит! Очарованная его улыбкой, я толкаю его локтем в бок: — Ладно тебе, ты совсем другое подумал. Шейн заинтересованно вскидывает бровь: — Напомни? Я ставлю бокал на кухонную стойку и становлюсь напротив Шейна, положив обе руки на столешницу с двух сторон от него, почти что прижав его к стойке. От него слабо пахнет одеколоном и табаком. Что-то в его лице меняется: ухмылка исчезает, губы слегка раскрыты, — он смотрит на меня неотрывно, и в его взгляде появляется новое выражение. Нескрываемый мужской интерес. — Ты сказал тогда, — мой голос переходит в доверительный шёпот, — что тебе это нравится. Ты с самого начала понял, кто я, и чем обернётся знакомство со мной. Возможно, даже раньше меня самой. И это ты сделал первый шаг. Шейн дышит глубоко, не сводя с меня глаз. Теперь он похож на хищника, увидевшего цель. Что-то происходит внутри него, я вижу, как он борется с собственными мыслями. Его голос понижается на тон. — Рассказать тебе, что я на самом деле подумал, когда впервые увидел тебя? Я не уверена, что готова к тому, что он сейчас скажет, но всем сердцем хочу этого. Внутри меня пробуждается что-то тёмное, глубинное. Я не отдаю себе отчёта, когда говорю ему: — Да. Словно опомнившись, Шейн резко выдыхает, в два глотка осушив бокал, отодвигает меня немного в сторону, а затем достаёт из кармана сигареты. Несколько секунд он возится с ними, избегая встречаться со мной глазами, и вот уже скоро комната наполняется табачным дымом. — Какой ты многословный, — досадливо причитаю я. Он лишь отмахивается, явно сожалея, что задал мне этот вопрос: — Люблю ляпнуть не подумав. — Ты меня стесняешься, Шейн? Боишься моей реакции? Он пожимает плечами, уставившись в темноту за окном. — Иногда я сам себя боюсь, — он кусает губу. — Что уж про тебя говорить. Затянувшись ещё пару-тройку раз, Шейн кидает окурок в пустой бокал и проводит сцепленными ладонями по затылку. — Пойду приму ванну. Я грязный как свинья. — И от меня привет. Между прочим, твоими стараниями. Он победно ухмыляется одним уголком рта: — Мне же надо было как-то тебя остановить. И я это сделал. — Сбросив в канаву. Он пожимает плечами: — В таких случаях в народе говорят: цель оправдывает средства. Я легко ударяю его кулаком в плечо, и он перехватывает мою руку, наклоняется и целует меня в лоб: — Я в ванную. А ты постарайся уснуть, ладно? Я изо всех сил стараюсь не подавать виду, как сильно меня выводит из равновесия его близость. Дурманящий запах его кожи. Обжигающее прикосновение. Ощущая нарастающий жар в щеках, я провожаю Шейна взглядом до поворота в коридор, и чувствую необъяснимое волнение. Чтобы унять нервную дрожь в руках, я делаю жадный глоток из своего бокала с вином. Кажется, я начинаю понимать, почему так нервничает он сам. Чтобы как-то отвлечься, я начинаю мерить шагами гостиную, останавливаясь у каждого окна, осматриваю немногочисленные картины на стенах, дизайнерские часы на тумбочке и причудливые светильники. Затем плюхаюсь на диван и включаю телевизор в надежде занять свои мысли какой-нибудь передачей, но через полчаса понимаю, что вот уже которую минуту тупо смотрю в одну точку на экране и совершенно не слышу, о чём спорят двое в белых халатах из нового очередного сериала про врачей. С глубоким вздохом поднимаюсь на ноги, выключаю телевизор и иду в прихожую, чтобы достать из сумки мобильник. Если я не хочу скандала — не так — если я не хочу очень серьёзного скандала, мне надо хотя бы предупредить своё семейство, что я ещё нахожусь в мире живых. А с последствиями разбираться буду позже. Перед глазами возникает Кор, упрекающий меня в том, что я оставила его без единой весточки о себе, когда в прошлый раз оставалась с Шейном, поэтому я почти сразу выбираю именно его номер, и, медленно обдумав каждое слово, набираю короткое сообщение: "Остаюсь ночевать сегодня у подруги. Долгая история. Репетируем выпускной. Скажи маме, чтобы не волновалась". Перечитав написанное пару раз, понимаю, что моё неубедительное враньё даже мне самой кажется жалким, но назад пути нет — палец нажимает на кнопку "отправить". Не успеваю я убрать телефон обратно в сумку, как на дисплее высвечивается ответное сообщение: А, ок, понял. Не бойся, я подстрахую. Директору привет. От последней фразы у меня в горле пересыхает, и я так и застываю с раскрытым ртом. Какого чёрта? Вот мелкий засранец! Ничего от него не утаишь. Бросаю телефон на полку, вцепившись пальцами в щербатую поверхность комода. Ну и будь что будет. Плевать. Со стороны ванной доносится тихий всплеск, напоминая мне о том, что я здесь не одна. Нервная дрожь во всём теле возвращается, только с утроенной силой. В голове один за другим всплывают образы Шейна в ванной, от которых меня бросает в нестерпимо знойный жар, а в лёгких словно заканчивается воздух. И это не похоже на обычные спонтанные мысли, которые порою подкидывает развращённое сознание, заставляя в следующую же секунду стыдливо потупить глаза — нет, это что-то совсем другое... как навязчивая картинка, одержимая, маниакальная галлюцинация. И я не могу это остановить, не могу перестать думать о нём... Твою мать, что со мной происходит? Вцепляюсь пальцами в волосы у лба и тяну назад, закрыв глаза. Надо успокоиться. Он просто купается. Там. За дверью. Без одежды. Дьявол. Надо перестать себя обманывать. Так станет легче. Проблема в том, что чем больше я пытаюсь отвлечься, тем хреновее мне становится. В голове раздаётся вкрадчивый ехидный голосок: "Может, пора прекратить жить по чужим правилам?" Всю жизнь жить в рамках? Слушаться маму и папу, читать умные книжки, получать хорошие оценки, никогда не спорить со старшими, избегать друзей, отнимающих время, идти на медаль и не пропускать ни одного курсового занятия, чтобы поступить в адвокатуру, куда ты не хочешь, но всё равно сделаешь это, потому что всегда делаешь то, что тебе велят? Жить так, как прописали для тебя другие, поступать так, как от тебя ждут? Нет, увольте. Идите к чёрту. Сегодня я буду жить так, как я хочу. А сегодня я хочу, чтобы Шейн поцеловал меня в ванной. Я распахиваю глаза и вижу своё отражение. На щеках лихорадочный, буйный румянец, волосы дикими необузданными волнами падают на плечи, опускаясь ниже, рубашка мятая, в грязных разводах, на шее темнеет пятно. Нет, Ким, отныне ты согласилась быть честна с собой... Хватит делать вид, что ничего не чувствуешь, ничего не понимаешь... Хватит прятаться от себя. Признайся. Мои глаза никогда не горели так ярко. Я жмурюсь изо всех сил и считаю про себя до десяти. Сегодня я хочу раз и навсегда покончить с этой чёртовой границей. Я открываю глаза. *** Голубая дверь из крашеного дуба поддаётся на удивление легко: я просто толкаю её вовнутрь. Посреди просторной комнаты, перпендикулярно входу, стоит белая ванна. Он не сразу замечает меня: его голова расслабленно покоится на бортике на закинутых назад руках; глаза закрыты, дыхание настолько мерное, что можно подумать, что он спит. Над бортами во все стороны поднимается густая мыльная пена. Я делаю медленный шаг вперёд, и тут он раскрывает глаза, поворачивает голову в мою сторону и замечает меня. Он не изменился в лице, когда мои пальцы потянулись к пуговицам на рубашке, расстегивая их одну за другой. Он не отвёл взгляд, когда моя расстёгнутая юбка мягко упала на пол. Он не смутился, когда я в одном белье шагнула ему навстречу и плавно присела на противоположный бортик ванны, опустив ноги в горячую воду. Но всё это время он смотрит на меня так, словно загипнотизированный зверек, который не может оторвать глаз от притягательного змеиного взгляда. В его взгляде я вижу всё, что находит отражение в моей собственной душе. Алчное влечение, смесь восхищения и нежности, жажда страсти и необузданное, неприкрытое, непреодолимое желание. Шейн меняет позу, очень медленно принимая сидячее положение, и опускает обе руки в воду, которые тут же скрывает пена. Я улыбаюсь, кусая губу. Мой голос звучит неестественно отчётливо из-за влажности в помещении, словно мы находимся в звукозаписывающей студии: — Ты не закрыл дверь. Шейн смотрит на меня долго. Слишком долго. Когда он наконец отвечает, его голос получается очень низким, почти что хриплым: — Живя в одиночестве, я не привык запираться. — Как тебе вода? Его обжигающий зелёный взгляд трогается с места: прервав зрительный контакт, он спускается ниже, вниз по шее, к уровню ключиц, задерживается на груди, прожигает моё тело, словно калёными клинками, опускаясь ниже и ниже... — Горячая. Я соскальзываю в воду и подсаживаюсь ему на колени. Дыхание Шейна учащается, становится сбивчивым, тяжёлым; он неотрывно следит за каждым моим движением, не предпринимая пока никаких самостоятельных действий. Я никогда не видела его таким зависимым, таким хрупким, таким уязвимым. Я никогда не думала, что он может смотреть на меня так . В ушах снова звучит его отчаянное признание: Ты представить себе не можешь, какую власть имеешь надо мной.. Вода и вправду как пламя. Мои руки скользят вверх по его обнажённому торсу, кончики пальцев горят от прикосновения к его бархатистой загорелой коже, ощупывают чёткий рельеф напряжённых мышц на животе, груди и плечах, мои пальцы сцепляются у него за шеей, а само моё тело инстинктивно подаётся вперёд. Я чувствую, как его горячие ладони под водой опускаются мне на бёдра. Поведя ими чуть вверх, он обхватывает меня за талию и притягивает ещё ближе к себе, хотя, казалось бы, ближе уже некуда. Наше дыхание сливается в унисон; сердца бешено колотятся друг напротив друга. Шейн почти касается меня губами, в ярких малахитовых глазах горит огонь. — Ты ведь понимаешь, что не дала мне выбора? — истово шепчет он мне в губы, прожигая меня взглядом. — Ты понимаешь, что загнала меня в ловушку? Я не могу больше сдерживаться, тянусь и целую его в губы. Шейн мгновенно отвечает на поцелуй, запустив левую руку в мои волосы и притянув к себе ещё крепче, с жаром впившись в мой рот. Так же быстро он отрывает губы, нетерпеливо мотает головой, и я вижу в его глазах болезненное отчаяние. — Ким, я пытался... — он словно умоляет меня. — Я столько старался сдерживать себя. Ты не представляешь, как это сложно... как мучает меня... Как давно я желал тебя... невыносимо. Я не знал, что делать... Клянусь, я пытался... — Молчи, — улыбаясь, шепчу я, заставив его замолчать новым поцелуем. На этот раз Шейн больше не сдерживается. Закрыв глаза, он притягивает меня к себе с громким, гортанным стоном — в жизни не слышала ничего сексуальнее, — и самозабвенно целует меня, обвив руками моё тело. Его пальцы исследуют мою кожу, оттягивают мокрые волосы, скользят вдоль изгибов моего тела, ласкают, дразнят, тянут за одежду. Наши языки встречаются, и внутри меня проносится обжигающая волна трепетного восторга. Это что-то несравнимое: ощущение его голого тела, волнующий привкус свежести, вина, мыльной пены и его кожи, такой нежной и гладкой... Вода между нами колышется с громким плеском, пена мягко шумит, медленно растворяясь в горячей воде; Шейн наклоняется и что-то вкрадчиво шепчет мне, но кровь так сильно шумит в моих ушах, что я едва его слышу. Его губы спускаются ниже, лаская и покусывая мою кожу; шею щекотит его горячее дыхание, я чувствую себя парализованной в его руках, и в то же время до головокружения лёгкой, как будто сзади меня высятся гигантские крылья. Моё сердце отстукивает в груди барабанную дробь, пульс бьёт как сумасшедший, словно в вены кто-то впрыснул саму эйфорию. Шейн сгорает в чувственном наслаждении, его дыхание рваное, губы обжигающие, как раскалённое железо. — Я хочу тебя, — рычит он, кусая мои губы. С трудом оторвавшись от него, я поднимаю на него взгляд и выдыхаю ему в рот: — Пойдем в спальню. И я тяну его за собой.