Дьявол у доски

Небеса взрываются у меня над головой. Полумрак спальни прорезает тонкая полоска одинокого светового луча от уличного фонаря. Она тянется по стенам, вскарабкивается на потолок, по пути освещая плавно колышущиеся занавески, широкую балку карниза и потолочный светильник. Луч тянется дальше, запрыгивая на противоположную стену, словно ножом, рассекая комнату напополам, и опускается на смятую постель, и оттого — от этого полумрака, слабых полутонов, полутени — всё кажется каким-то другим, фантасмагорическим — как завораживающая, опьяняющая антиреальность. Воздух в комнате тягучий, сухой, такой плотный, им невозможно дышать. По моим жилам течёт ток-огонь-пламень, жар такой силы, что кончики пальцев едва не дымятся, грозясь спалить к чёрту кровать вплоть до стальных пружин белого матраса. В моих объятиях — та самая девушка, та единственная, от которой я давным-давно потерял голову, рассудок и самого себя — и благодаря которой обрёл нечто большее, новое, то, что собрало меня по кусочкам, вылепило заново и сделало живым. Я задыхаюсь собственными вздохами, целуя её обнажённое тело, наши разгорячённые тела сплелись в невообразимую паутину из рук и ног, я прижимаю Ким к себе, сильнее и сильнее, вцепляюсь в неё так крепко, что уже думаю о том, как буду намазывать бальзамом её синяки завтра с утра. Просто не могу остановиться, не могу перестать дышать ею, целовать каждый дюйм её гибкого трепещущего тела, распростёртого подо мной. Она такая хрупкая, такая нежная, податливая и послушная — она даже не представляет, как этим сводит меня с ума, как совершенно точным снайперским выстрелом выводит меня из равновесия своей нежностью. Меня ведёт неодолимая, обжигающая страсть, кровь оглушительно грохочет в висках, заглушая шум улицы, доносящийся из раскрытого окна, заглушая скулёж Макса, оставленного за дверью спальни, заглушая моё собственное рваное дыхание, но не заглушая её: от звуков, которые издаёт Ким, мне — это просто до банальности нелепо — как у робкого, неуверенного школьника, сносит крышу. Она мягко отрывает меня от своего идеально плоского живота, который стал уже мокрым от моего ненасытного языка, тянет мою голову к себе, находит мои губы и нежно целует. От вкуса её губ в мозг словно ударяет молнией — мощный толчок наслаждения, прокатывающий по нервам в каждую клеточку тела. Я кусаю её улыбку — не целую — а словно зверь набрасываюсь на сочные, опухшие от поцелуев губы, чуть не вгрызаясь ей в дёсна, мну её губы своими зубами, потому что так её запах проникает в меня глубже. Я хочу глотать её, хочу во всю силу лёгких вдыхать этот опьяняющий, головокружительный запах, такой пряный и ни с чем не сравнимый. Так пахнет только она. Ким легонько вскрикивает, когда тонкая кожица её нижней губы не выдерживает моего неистового напора и слегка лопается, обнажив свежую ранку, из которой моментально показывается кровь. Я отстраняю голову, чтобы взять её за подбородок, и тут же ощущаю укол вины. — Прости меня. — Ничего, не волнуйся. В её глазах — теплота и чувственность. Ни одна женщина не смотрела на меня с такой нежностью, ни у одной из них глаза не светились той самозабвенной, пламенной любовью, что я вижу во взгляде Ким. Она не обижается на меня. Ей больно, но она не обращает на эту боль внимания, не хочет, чтобы я заколебался и отстранился. Детка, ты думаешь, я в состоянии это сделать? Я обхватываю её лицо обеими ладонями, приподнимаю её голову над подушкой и снова льну к её губам, но на этот раз — нежно и осторожно. Медленно слизываю языком кровь с её ранки и начинаю мягко посасывать нижнюю губу. Из горла Ким вырывается тихий гортанный стон, от которого я слабею так, словно кто-то безжалостный, орудуя клещами и мехами, расплавил мои мышцы на кузнечном горне. И я думаю, откуда в ней это берётся — такая безусловная, необозримая власть над моим самообладанием? Почему я словно с цепи срываюсь всякий раз, когда она попадает в поле моего зрения? Почему нешуточные ледяные мурашки пробегают по моему затылку, стоит мне услышать её голос? Я уже не говорю о том, какого мучительного самообладания от меня требуется, чтобы не застыть посреди класса со стояком, когда она проходит к доске. Боже... Иногда я спрашиваю себя — почему она? У меня было много девушек. Очень много. Пожалуй, даже слишком много, чтобы после всего меня можно было бы называть приличными словами. Но никогда — никогда — я не хотел никого сильнее, чем её. Сейчас и вовеки. И дело не только в желании — я хочу обладать ей в гораздо более глубоком смысле. Хочу дышать воздухом, который она выдыхает. Быть в её мыслях, видеть, что ей снится. Я хочу подарить ей всю свою жизнь, бери и играйся, словно игрушкой, делай со мной, что хочешь, себя — до последнего вздоха. Потому что когда она выдыхает ласковое "Шейн" мне в ухо, я ощущаю себя последним ублюдком на этой земле, который незаслуженно вытянул самый счастливый лотерейный билет. Её руки плавно водят по моей спине, мягко царапают ногтями мои лопатки и плечи, и я прикрываю глаза от удовольствия. Я целую её ещё крепче, мои пальцы зарываются в её густые светлые волосы, разбросанные по подушке так красиво, что я мог бы любоваться ими всю ночь, если бы в своём арсенале она не имела оружия разрушительней. Я знаю, что дал ей время "на подумать". Что сам хотел, чтобы она решила, нужны ли ей такие странные, жестокие и болезненные отношения с таким помешанным психопатом, как я, когда вокруг есть и будут мальчики, к которым её папа охотно бы повёл свою дочь до алтаря. Хотел, чтобы она окончательно разобралась в том, что чувствует ко мне, потому что я, откровенно говоря, не верю, что она меня любит. Вернее, не так — я не верю, что меня можно полюбить. Я могу быть соблазнительным, когда захочу, могу добиться того что мне нужно, приложив не так уж много усилий, могу покорчить всего такого из себя мудрого и рассудительного, чтобы привлечь внимание того, кого мне нужно. Но внутри я тот ещё порочный анархист. Грязный, гадкий ублюдок. Если бы Ким видела, о чём я думаю стоя в коридорах, когда она проходит мимо, она бы оттолкнула меня, плюнула в лицо и не захотела бы никогда больше видеть. Если бы она знала, какие картинки лезут мне в голову, когда она наивно наклоняется, чтобы помочь чёртову Тому поднять учебники с пола, она бы отшатнулась от меня. Я никогда не соблазнял Ким намеренно — может, потому что пытался убедить себя, что она мне неинтересна, или потому что на неё мои шаблонные подкаты не действовали; но когда я вдруг начал неосознанно и без причины на неё злиться, когда понял, что, чёрт возьми, до смерти влюбился в эту хрупкую невыносимую сучку с дерзким взглядом, которая отняла у меня сон и рассудок, я понял, что пора бежать. Я честно пытался оградиться от неё. Намеренно делал больно. Когда видения с ней стали уж совсем несносными, я понял, что превратился в самого настоящего озабоченного садиста, но самым ужасным было то, что во мне она видела и продолжает видеть хорошего, доброго человека, которым я искренне всю жизнь страстно мечтал бы стать. Если бы она только знала, как сильно я себя за это ненавижу... Но она не знала. Возможно, поэтому впустила меня в себя этой ночью, позволяя моей яростной похоти взять своё. Я уговаривал себя, что это она меня потянула — но внутренний голос в голове не вырвешь из динамика: не зайди она ко мне в ванную, я сам бы пришёл к ней ночью. Или завтра. Или в какой-нибудь понедельник закрыл бы её в школьной подсобке. Или на выпускном на заднем сидении машины, в конце концов, что уже лезло мне в голову не раз и не два. Вопреки своей развратной порочности, я обнаружил, что мне нужно не совсем её тело. Мне нужна её близость, которой так ярко можно насладиться во время секса, нужно почувствовать, что на какой-то промежуток времени для неё имею значение только я, мне нужно, чтобы, пусть и ненадолго, — она верила, что любит меня настоящего. Потому что я люблю её сильнее, чем что-либо на этом ублюдском свете. С тех пор, как я впервые увидел её на парковке в мятой рубашке и разных кедах, бегущую на урок, с того самого момента, как наши взгляды в первый раз пересеклись у входа в кабинет и я увидел её заплаканные от обиды глаза, я понял, что не отпущу эту девушку никогда. Она покорила меня, раздолбала вдребезги, сожгла кислотной сексуальностью моё сердце и свела всё моё хвалёное многовыстраданное хладнокровие и выдержку на большое жирное НЕТ. Я понял уже тогда, что контужен конкретно. Что, блядь, какая же она страстная... Что ты, да, вот ты, девочка, одним своим взглядом ты расчленишь мою душу на части, ты сделаешь из меня чудовище, и мне это будет нравиться. Так что бы сказала Ким, если бы знала об этом? Прошептала бы хоть раз "я люблю тебя", глядя в глаза монстру, который смотрит на неё из тьмы своего гнусного распутного одиночества? Я лежу на ней, положив голову на её мерно вздымающуюся грудь, кончиками пальцев поглаживаю её мягкий живот и долгие часы смотрю в окно, пока она спит. Она любит не меня, она любит человека, которого мы с ней оба хотим видеть во мне. Но это не сможет продолжаться бесконечно, рано или поздно демон вылезет из меня, и тогда... Я не дал ей времени "на подумать", потому что заранее знал, каким будет её ответ.