Дьявол у доски

— Как ты себя чувствуешь? Обеспокоенный взгляд Шейна пронизывает меня насквозь рентгеновской мощью, заставляя меня улыбнуться ему поверх чашки с моим утренним кофе. — Лучше не бывает, — смеюсь я, подмигнув ему. И это правда. На часах — 6:45, за окном вовсю светлеет в ожидании рассвета, через высокие окна в кухню Шейна проникает золотисто-голубое свечение, окрашивая всё вокруг мягким цветом спокойствия и гармонии. Я сижу за барной стойкой, попивая кофе и весело болтая ногами в воздухе на высоком деревянном стуле. Передо мной миска с хлопьями и недоеденный манго. Вчера у меня была самая яркая и насыщенная ночь в моей жизни, и я чувствую, как всё тело отдаётся лёгкой усталостью, ломотой и немножко болью — но она не приносит беспокойства, скорее наоборот, является ощутимым свидетельством того, что всё произошедшее вчера — не мираж, не выдумка моих отчаянных грёз, а сумасшедшая, взрывающая душу реальность. Что-то во мне изменилось. Я не могу объяснить самой себе, что именно, но я чувствую себя другой. Более спокойной, более уверенной в себе и, без всякого сомнения, окрылённой. И мне это нравится. Ласковые солнечные лучи наконец касаются меня, и я довольно жмурюсь, подставив лицо солнцу, ощущаю тепло, тянущееся вдоль по рукам. Шейн стоит напротив меня со стаканом воды в руке, наотрез отказавшись завтракать, и продолжает сверлить меня настойчивым взглядом. На нём белая рубашка с закатанными до локтей рукавами и любимые джинсы. Есть что-то тревожное в том, как он выглядит, словно он выискивает что-то в моих движениях и словах, словно он, видя моё приподнятое состояние духа, не может поверить, что так оно и есть на самом деле. Я открываю один глаз, продолжая жмуриться вторым: — Ну, что ещё? Шейн наклоняет голову, ставит стакан на столешницу и быстро запускает обе ладони себе в волосы, словно отряхиваясь от наваждения. — Прости, — бормочет он, избегая встречаться со мной взглядом. — Просто так непривычно видеть тебя здесь утром... На самом деле, я не могу... не могу избавиться от мыслей о том, что вчера произошло. Я слегка отклоняюсь назад, резко переставшие меня слушаться руки едва не роняют чашку на стол. Я смотрю на него во все глаза, едва узнавая свой дрогнувший голос: — Пожалуйста, только не говори, что ты жалеешь, Шейн, иначе я этого не вынесу... — Нет! — он хватает мою ладонь и неожиданно оказывается очень близко. — Нет, глупая, я не жалею, — от его дыхания и огня в глазах я чувствую, как моё сердце пропускает удар. Теперь его взгляд блуждает по моему лицу с каким-то болезненным отчаянием, и по его измождённому виду я могу догадываться, что прошлой ночью Шейн не сомкнул глаз. — Ты не представляешь, как сильно я хотел этого, Ким. Прошу тебя, никогда не сомневайся в том, что я чувствую к тебе. Но... мы перешли границу... — Я знаю, — с улыбкой отвечаю я, чувствуя, как щёки начинает заливать краска. — Ты не понимаешь, — возражает он, болезненно закрыв глаза. — Это всё очень серьёзно. У меня больше нет сил бороться с этим. Я боюсь... я боюсь, что не смогу теперь остановиться. Что выдам нас с головой. Что рано или поздно кто-нибудь догадается и тогда, о Боже... Я беру его трясущееся лицо в свои ладони, медленно повожу пальцами по выступающим линиям его скул, щёк, рта и нежно целую Шейна в губы. — Мне плевать, если кто узнает, — шепчу я, опустив руки ему на плечи. — Здесь нет ничего противозаконного и противоестественного. Аморально, с точки зрения школы, — возможно и так, но уж кто-кто, а они пускай идут в задницу со своей высокой моралью, потому что я не собираюсь отказываться от тебя — ни ради них, ни ради кого-либо другого. Никто не сможет помешать нам. Они не отнимут это у нас, любимый. Я чувствую, как дрогнули его мышцы под моими ладонями. Ресницы Шейна легонько вздрагивают, полуприкрытые зелёные глаза удивлённо смотрят на меня со смесью сомнения и неуверенности. Я едва узнаю его внезапно тронутый голос — низкий, взволнованный, неровный. — Как ты меня назвала? — Любимый, — повторяю я, улыбнувшись. — Ну, знаешь, так обычно называют тех, кого очень сильно любят. — Господи, Ким, — Шейн вдруг притягивает меня к себе так крепко, что на вдохе мне не хватает воздуха. От него исходит влажность от недавно принятого душа, аромат кофе и мятной зубной пасты. Его дыхание щекочет мою кожу, когда он роняет голову мне на плечо и застывает на месте, прижавшись к изгибу моей шеи, пока я мягко глажу его затылок. Я замечаю, что прошлая ночь изменила и его тоже. Его прикосновения удивительно нежные, осторожные, с оттенком болезненной горечи и грусти. Это другой Шейн. Это не мистер Дэвидс, мой неприступный и самоуверенный учитель, знающий о собственной неотразимости, способный лишить сна своей холодной отстранённостью и подчиняющий себе одним взглядом. Это просто Шейн. Тот, который не называет меня "деткой", не дарит мне одну из своих фирменных кривых улыбок и не запускает пальцы мне под блузку. Этот Шейн смотрит на меня, как на хрупкое счастье, нечто настолько бесценное и дорогое сердцу, к чему боишься прикоснуться. Я знаю, что в нём происходят перемены, замечаю на себе его взгляды, невозможную грусть в глазах. Я вижу мужчину, который отчаянно страдает, пытаясь справиться с чувством, слишком большим для того, чтобы уместиться в любую душу. Готова поспорить, в его голове чёрным бураном вьётся целый рой мутных, как грязь, мыслей о том, что он, грешное чудовище, без пяти минут дьявол, не смог перебороть своё желание, о том, какой он низкий и порочный, потому что занимался любовью с девушкой, которая учится в его классе. Но он не имеет права сокрушаться по этому поводу. Не имеет права чувствовать вину. Потому что Я хотела его не меньше. Я подтолкнула его к тому, чтобы, потеряв голову, рухнуть в этот темный, опасный омут. Но если ад выглядит так, то я лечу туда первым рейсом. Шейн всё ещё не двигается. Я чувствую, что не могу больше выдержать его убийственное отчаяние на своём плече, потому что объятия не помогают. Я не могу видеть его таким разбитым. — Поцелуй меня, — прошу я. — Не могу, — глухо выдыхает он мне в шею. — Почему? — Потому что, если я это сделаю, мы оба снова окажемся на кровати меньше, чем через минуту. Я смеюсь: — Думаешь, я буду против? Я осторожно приподнимаю его голову, снова взяв его лицо в ладони, ожидая встретиться с его ухмылкой, однако, к моему удивлению, Шейн не улыбается. Отчаяние в его глазах внезапно захлёстывает и меня, по венам ползёт липкий страх. Я не понимаю, что происходит с ним. Шейн стоит так близко, и в то же время я чувствую, что мыслями он где-то очень далеко от меня. Он медленно проводит большим пальцем по моим губам, глядя на меня с несвойственной ему обречённостью. — Ким... Кимми-Кимми, — с горечью выдыхает он, и боль в его голосе становится почти ощутимой. — Ты не захочешь меня, когда поймёшь, что я за человек. Ты не представляешь, в какой хаос я превращу твою жизнь. А мы ведь уже туда катимся, — Шейн издаёт совершенно не привычный для него горький безумный смешок. — Вчера ты вдребезги разбила тот хрупкий барьер, который я выстроил с таким трудом, который удерживал меня от тебя на определённом расстоянии и дарил слабую надежду на то, что рано или поздно мы сможем остановиться и прекратить эти отношения, и я не утяну тебя за собой на дно. Но теперь уже поздно. Теперь я потерял все силы бороться с тем, что живёт внутри меня, и ты, Ким, об этом ещё пожалеешь. Ты совершила самую большую ошибку в своей жизни, выбрав меня. Потому что теперь я никогда тебя не отпущу, просто не смогу. Ты от меня не денешься, Ким Лаундж. И я буду рушить наши жизни, наплюю на все правила и утяну нас в ад, потому что я без тебя не выживу. Я законченный эгоист, можешь ненавидеть меня за это, но я сделаю всё, чтобы ты была рядом. Потому что, как бы я ни пытался пересилить этот мрак внутри себя и стать лучше, я слишком сильно люблю тебя, чтобы спасти тебя от себя самого. Так больно... Боже. Время треснуло, потерялось, растворилось в нагретом солнцем воздухе. Мне требуется неимоверное усилие, чтобы заставить своё оцепеневшее тело снова меня слушаться, пошевелить рукой, закрыть и открыть глаза, сделать вдох. Это не может происходить на самом деле, наверное, мне это всего лишь снится... Сознание заволокло белёсой дымкой тумана, смешав мысли в спутанный клубок бессвязных слов и образов, кровь глухо стучит в висках, выбивая то единственное, о чём я могу сейчас думать: Он любит меня. Он меня любит. Любит. Любит. Любит. Мой тихий шёпот доносится до моих ушей слабым севшим вздохом: — Ты... сказал?.. — Да, сказал. Весь его непроницаемый вид, за которым прячется тщательно сдерживаемое напряжение, говорит о том, что он ожидает увидеть ужас на моём лице, потрясение, отторжение. Он думает, что напугал меня, что сейчас я оттолкну его, он почти готов к этому... Без лишних слов я кидаюсь ему на шею и целую так крепко и глубоко, что от удивления Шейн едва не оступается, из-за чего ему приходится упереться руками на стойку позади. Я прижимаю его к себе так сильно, что руки ломит от боли, а мышцы едва не рвутся от усилий. Я пробую на вкус его губы, язык, острые грани зубов и с наслаждением упиваюсь его ответным стоном, в котором слышится удовольствие и нескрываемое облегчение. Вот тебе мой ответ, Шейн Дэвидс, почувствуй и наконец пойми, что я люблю тебя. Что ты не оттолкнёшь меня своей безумной самокритикой, не запугаешь меня чудовищем внутри себя, которое ты выдумал сам. Пойми же, что я знаю обо всех альтернативах, представляю о сложностях и опасностях, с которыми мы можем и непременно столкнёмся, но уже давным-давно сделала свой выбор. Я выбираю тебя, сегодня и каждый день этой чёртовой жизни, кажущейся такой пустой без тебя. Всё, что имело раньше значение, всё, что до этого казалось мне таким важным, — потеряло смысл, рассыпалось прахом и оказалось ничтожным по сравнению с тем счастьем, которое я испытываю, находясь рядом с тобой. — Наступит когда-нибудь тот день, когда ты перестанешь меня удивлять? — спрашивает Шейн, когда я кладу голову ему на грудь и замираю от переполняющего меня счастья. В его голосе больше не слышится печали, и мне этого достаточно, чтобы понять, что он принял мой выбор и смирился с ним. Я ничего ему не отвечаю, не хочу нарушать тишину этого волшебного момента. Шейн глубоко вздыхает, зарывается лицом в мои волосы и целует меня в макушку, уперевшись подбородком в мою голову. Некоторое время мы просто раскачиваемся. — Хочешь, чтобы я отвёз тебя домой? — Нет, лучше сразу в школу, — я мотаю головой. Мысль о маме, ждущей моего возвращения с готовым симфоническим концертом из гневного соло, заставляет мои внутренности сжаться. — Не хочу сейчас домой. — Хорошо, — он снова целует меня в макушку и легонько треплет волосы. — Тогда собирайся, сейчас покормлю Макса, и поедем. *** День проходит на удивление легко. Миссис Гиггс похвалила мой реферат по истории, тест по математике написан на "отлично", даже одноклассники почти не задевают меня. Ну, может, за исключением Кевина, который неудачно швырнул в меня банановой кожурой на классном собрании по поводу предстоящего выпускного, за что получил от миссис Тот по лбу свернутым в трубочку листком с правилами дресс-кода и выговор за принятие пищи в классе. В столовой я тщательно пытаюсь отыскать глазами Кора, чтобы расспросить его о том, как прошёл вчерашний вечер и какие пытки на этот раз приготовила для меня мама, но разочарованно опускаю голову, когда понимаю, что его нет. Сидя в одиночестве за своим столиком, я пытаюсь набросать конспект для вечерних курсов, но вскоре ловлю себя на том, что уже минуту бездумно рисую на полях блокнота какую-то мазню. Мысли о Шейне не покидают меня, следуют за мной, как маниакальное наваждение, куда бы я ни пошла. Мне почти что ощутимо больно от того, что сегодня нет его уроков, а сам он будет слишком занят до самого вечера у себя в кабинете, поэтому я не смогу даже увидеть его. Моё внимание привлекает перепалка за соседним столиком. Я поворачиваю голову и вижу Тома, уткнувшегося в стол и апатично ковыряющего вилкой в своей тарелке с салатом. У него такой изнурённый вид, что я уже жалею о нашей ссоре. Он невидящим взглядом смотрит в свою тарелку и словно не слышит гогот и откровенные издевки сидящих рядом с ним "друзей". — А чего это наша Лесли вдруг ни с того ни с сего взяла и отчислилась? — Дилан, стоящий рядом со столом, уперевшись одним коленом в сиденье обеденного стула, не отрывает взгляда от Тома, крутя в руках вилку. На его лице играет издевательская усмешка. — Что-то тут нечисто, как считаете? Кевин, сидящий слева от Тома, пожимает плечами: — А хер её знает. Папанька нашёл новую работу, говорят. Мало им бабла было в их грёбаном дворце, так они ещё захотели срать деньгами. — Мне кажется, у неё рак, — многозначительно вносит свою лепту Сэм, — она в последнее время выглядела хреново, прямо какая-то потасканная. — Да сто пудово сифилис подцепила, шлюха. Она ж водится с кем попало, да, Том? Марк с мерзкой улыбочкой толкает Тома в бок, но тот словно не слышит их, продолжая водить вилкой по тарелке, только от моего внимания не уходит, как он слегка ссутулился. Мне становится мерзко. Какими бы плохими ни были наши взаимоотношения с Лесли, мне просто отвратительно слышать, как эти уроды, считавшиеся её друзьями и боготворившие каждый её жест, теперь поливают её грязью. Дилан скалит рот в предвкушении чего-то очень эффектного. У него такой вид, словно он приберёг свой козырь напоследок. — А я вот другую версию слышал.., — медленно растягивает он, наблюдая за Томом, который даже головы не поднимает. — Моника мне тут одну очень интересную вещь рассказала... Не поверите, парни... — Он упивается всеобщим вниманием и ухмыляется, видя, как руки Тома сжались в кулаки, побелев до костяшек пальцев. — И наш Томик принимал в этом не последнюю роль. Хотя, как знать? Может, часть тут и не от Тома, все же знают, что наша мисс секс-бомбочка была та ещё шалава... Я чувствую, как у меня уже начинает закипать кровь. Том перестал крутить вилку, но продолжает сидеть неподвижно. Ещё чуть-чуть, и он развалится на части. — Ты оглох, Браун? — уже жёстче спрашивает Дилан, злясь, потому что Том не реагирует. — Может, расскажешь парням ваш маленький грязный секрет? С меня довольно. Я вскакиваю со стула и направляюсь к ним. В мою сторону тут же обращается дюжина удивлённых глаз. Навстречу мне несётся мерзкое улюлюкание и свист. Гнев кипит в моих жилах густым обжигающим варевом, когда я подхожу к их столику и чуть не вплотную встаю рядом с Диланом. — Чего ты добиваешься? — мой голос требовательный, но не резкий. Так иногда я разговариваю с Кором, когда надо объяснить ему, что он был не прав. — Считаешь себя крутым, унижая его? Краем зрения я вижу, как Том медленно поднимает голову. Впечатлённый, Дилан хмыкает мне в лицо: — До унижений я пока не дошёл, моя сладкая. Меня передёргивает от его обращения, но внешне я сохраняю спокойствие. — Как у тебя дела вообще, Дилан? — спрашиваю я. — Нашёл себе пару на выпускной? От перемены в моём голосе он недоверчиво смотрит на меня, а затем довольно ухмыляется. В его взгляде разгорается интерес. — Нет, пока. — Мне очень жаль. Что ж, искренне желаю удачи. Надеюсь, ты найдёшь себе подходящую девушку, — я поворачиваюсь на месте. — Идём, Том. Нам надо ещё отрепетировать последнюю сцену. Дилан в нокауте. Смотрит на меня с широко распахнутыми глазами, не зная, что сказать в ответ. Том поднимается со стола, стаскивает со спинки стула рюкзак, перекидывает его через плечо и, сопровождаемый гробовым молчанием, воцарившимся за столом, идёт ко мне. Когда он подходит, я ободряюще кладу ладонь на его плечо и снова разворачиваюсь к своим одноклассникам. — Дилан, знаешь, я желаю тебе влюбиться. Вот так сильно и по-настоящему, чтобы до безумия. Может быть, тогда ты поймёшь, что не стоит оскорблять тех, кто и без того страдает. Я уверена, где-то на свете есть девушка, готовая принять тебя со всеми твоими недостатками и даже влюбиться в тебя, и также знаю, что в глубине души ты способен на очень сильную любовь, такую же яркую, как один из твоих фейерверков. И когда это произойдёт, ты вспомнишь меня, как я стояла перед тобой в школьной столовке и говорила тебе эти слова. Не сомневаюсь, что вспомнишь. Поэтому я скажу тебе вот ещё что: как бы тебе ни хотелось, это никогда не буду я. Поцелуй меня в задницу, хренов ублюдок. А теперь живи с этим, мой сладкий. Насладившись зрелищем его отвисшей челюсти, я разворачиваюсь, и легонько подталкиваю ошеломлённого Тома к выходу. Спиной я чувствую, как меня прожигают взглядом проглотившие язык одноклассники, и только уже в дверях слышу голос Кевина: — Что это, блядь, за нахер такое было? Дилан дёргает головой. — Не знаю. Отвали. Он вдруг резко отшвыривает вилку в сторону, и она, с громким лязгом пролетев через весь стол, звонко падает на пол. Пнув ногой свой стул, он молча вылетает из столовой через чёрный вход, ведущий во двор. Лестничные пролёты мы преодолеваем молча. Том сосредоточенно избегает встречаться со мной взглядом, смотря себе под ноги, и только когда мы оказываемся в пустом коридоре на нужном этаже, останавливается, уставившись в окно, и бросает мне: — Тебе не стоило заступаться за меня. — Они бы тебя живьём сгрызли, — я поправляю ремешок школьной сумки на плече. — Всё равно не стоило, — он смотрит в пол на свои кроссовки. — Мог бы просто сказать "спасибо". — Спасибо, просто... я... Мне это было не нужно. Я внезапно замечаю, какими глубокими стали тени вокруг его глаз, как синяя рубашка в клетку, всегда обтягивавшая его не такое уж накачанное, но стройное тело, висит на нём теперь, словно она велика ему как минимум на размер. Моё сердце болезненно сжимается. — Том, ты совсем не спишь? — я мягко касаюсь его лица, убрав упавшую на лоб прядь волос. Том вздрагивает и наконец поднимает на меня взгляд, взволнованный и очень осторожный. — Ким... Прости меня. Я был таким говнюком, я не имел права так разговаривать с тобой... и устраивать допросы... — его серые глаза светятся искренностью и печалью. — Ты меня так поддержала, по правде, ты единственная, кто в последнее время относится ко мне по-доброму... и я места себе не нахожу, когда мы с тобой ссоримся. Ты простишь меня? Он выглядит таким потерянным, что мне хочется обнять его, однако я сдерживаю свой порыв, уже жалея о том, что позволила себе прикоснуться к нему, потому что в моём стремлении поддержать его как друга, Том может увидеть нечто большее. Я хожу по очень опасной грани, ведь мне очень легко активизировать эту точку, которая обнажит все его скрытые чувства ко мне, а мне этого так не хочется. Я не могу влюбиться в него и не хочу потерять его как друга, но в глубине души понимаю, что желаю невозможного. Здесь нет других вариантов, рано или поздно нас ждёт неизбежный разрыв. Но так как он пока не признался мне в открытую, у меня ещё остаётся надежда, что он может охладеть ко мне. В любом случае, кидаться ему на шею в утешительном жесте я не могу. Поэтому я просто обнимаю себя руками и улыбаюсь. — Дурачок, я не сержусь на тебя. Ты тоже меня прости, я вчера раскричалась как психованная. Наконец я вижу его слабую улыбку: — Перед выпускным все слетают с катушек, это нормально. Я смеюсь. Внезапно на меня накатывает тоска оттого, что я не могу вернуть то, что было у нас раньше. Раньше я могла свободно заехать ему по уху, прислониться к его груди и заснуть у него на коленях. Раньше мы лежали ночью в палатке и смотрели на созвездия через дырку в брезентовом потолке. Мы плавали на лодке, уплетали чипсы перед телевизором и катались на лошадях каждые выходные. А потом он поцеловал меня в сарае. После сказал, что ему просто хотелось попробовать, что это ничего не значит и что он никогда не будет встречаться со мной, потому что я навсегда останусь для него лучшим другом. А я влюбилась. Потом Том быстро вырос, вытянулся и из очаровательного мальчика превратился в очень красивого юношу. Он обзавёлся новыми друзьями, нашёл новую компанию, стал гулять с девушками, а я отошла на второй план. В средней школе мы попали в один класс, и вот тут-то прошла моя любовь-завяли помидоры — Том вдруг оказался редкостным ублюдком, и моя неразделённая влюблённость превратилась в ненависть, которая, по сути, никогда ею не была. И вот теперь я, уже большая взрослая девочка, стою напротив него и всё так же до безумия люблю его — но лишь как друга, а он, расставшийся со всеми своими пассиями и разочаровавшийся в друзьях, понял, что, возможно, я всегда была та единственная, но теперь у меня есть другой. Как же несправедлива эта жизнь, как же любит она играть с нами, ломая судьбы и заставляя нас собирать свои сердца по кусочкам... — О чём ты думаешь? — с грустной улыбкой спрашивает Том, выводя меня из задумчивого оцепенения. Я встряхиваю головой и натянуто улыбаюсь: — Так, о прошлом. — Расскажешь мне? — спрашивает он. Я открываю рот, пока не зная, что собираюсь ответить, и тут вижу до боли знакомую фигуру, приближающуюся к нам. Моё дыхание учащается, пульс подскакивает до небес. Том уже проследил за моим взглядом, и лицо его тут же становится серой маской. Поравнявшись с нами, Шейн останавливается в полуметре от нас. При виде него, моё сердце отбивает радостный галоп, но он на меня даже не смотрит. — Браун, — Шейн с непроницаемым лицом коротко кивает в сторону своего кабинета, — на разговор. Том вскидывает подбородок. Некоторое время они с Шейном испепеляют друг друга взглядами, а затем Том раздражённо цокает языком, поправляет рюкзак и идёт за Шейном в его кабинет. — Скоро вернусь, — бросает он мне, проходя мимо. — Это мы ещё посмотрим, — язвит Шейн, поворачиваясь в мою сторону. — Можешь не ждать его, Ким, иди на занятия. Я не хочу, чтобы ты зря теряла тут время. — Вы кто, её парень? Не надо указывать, что ей делать. Она как-нибудь сама разберётся... — цедит Том, проходя вперёд, и на сотую долю секунды мы с Шейном встречаемся встревоженными взглядами. Я знаю, о чём он думает. Слышу это так отчётливо, как слышу свой внутренний голос. Нам следует быть осторожней. Когда за ними закрывается дверь, я прислоняюсь спиной к окну в коридоре, решив дождаться Тома. Я не могу надолго оставлять их наедине друг с другом, иначе они перервут друг другу глотки. С тяжёлым вздохом откидываю голову назад, глухо стукнувшись о мутное стекло, и сбрасываю сумку на пол. Осторожней. Нам нужно всё время быть начеку. Всё это слишком опасно. Я вслушиваюсь в глухо доносящиеся голоса из-за двери, которые постепенно становятся всё громче и громче. Слышно, в основном, Тома. Я понятия не имею, что там происходит и по какой причине Шейну понадобился Том, но что-то подсказывает мне, что добром это всё не кончится. Минут через десять дверь директорского кабинета распахивается, и на пороге показывается взбешённый Том. — Благодарю за совет! — громко бросает он, с силой хлопнув за собой дверью. Я подскакиваю как ужаленная и скрещиваю руки на груди, стараясь скрыть охвативший меня ужас. Том подходит ко мне, его трясёт от гнева. — Что случилось? — встревоженно спрашиваю я. — Посоветовал мне уйти в художественную школу, — фыркает Том, вцепившись в узкий подоконник и уставившись в окно в попытке успокоиться. — Ебанутый ублюдок. Сказал, что если я ещё раз забуду у него в сданных тетрадях свои рисунки, он устроит мне из них выставку в коридоре. Пиздец. Ну что за мудак? Как его вообще выносить можно?! Неудивительно, что у него нет семьи! Я смотрю на него во все глаза, стараясь дышать тихо и благодаря небеса, что он не видит, как я встревожена. — Что за рисунки? Том вдруг резко сглатывает и мгновенно остывает, очевидно, пожалев, что сболтнул лишнего. Он снова старательно не смотрит на меня, отходит от окна и нервным жестом проводит рукой по затылку. — Да так, ничего. Кое-какие наброски... Я вижу, что он не хочет трогать эту тему. И в любой другой раз я бы ни за что не стала настаивать, выпытывая правду из человека, который не настроен откровенничать, но я настолько устала от всех этих оговорок и увёртываний, что мягко, но настойчиво говорю: — Наверное, он бы не взбесился так, будь это просто обычные рисунки... Том отшатывается, словно его толкнули, и резко поднимает на меня взгляд. Его лицо бледнее обычного, дыхание участилось. Мы смотрим друг на друга достаточно долго, и наконец, он сдаётся. — Ты права, — соглашается Том. — Это не обычные рисунки. — И что ты нарисовал? Мне кажется, время остановилось. — На них девушка, — теперь Том не сводит с меня отчаянно настойчивого взгляда, его голос низкий и тихий, — которая мне очень сильно нравится. Я глотаю, пытаясь справиться с ускорившимся сердцебиением, титаническим усилием заставляя себя выглядеть так, словно ничего не произошло, словно я не поняла. Но его глаза ищут. Хоть что-то, пытаясь уловить малейший намёк на проблеск осознания. — Что ж, — я пожимаю плечами, ясно осознавая, что эту паузу затягивать нельзя, и дружески улыбаюсь ему. — Будем надеяться, ей понравятся твои рисунки. Взгляд Тома гаснет. В мучительной тишине пустого коридора резкий школьный звонок на урок звенит как нельзя кстати. — Что ж, мне пора, — я вздрагиваю и подбираю сумку с пола. — У меня сейчас английский, а вечером курсы, поэтому, боюсь, порепетировать сегодня не удастся. Я скажу тебе, когда у меня будет время на неделе, — я торопливо болтаю, стараясь увести нас обоих от этой ужасной темы, из-за которой я уже проклинаю своё ослиное любопытство. — У тебя ещё есть занятия? — Нет, — бесцветным голосом произносит Том, грустно уставившись на меня. — Пойду домой. Удачи на занятиях. Позади него открывается дверь директорского кабинета, и оттуда показывается Шейн с бумажной папкой в руках. Я собираюсь хлопнуть Тома по плечу на прощание, но он меня опережает, подходит ближе, быстро наклоняется и неожиданно целует в щёку. — До встречи, Ким. От потрясения я не могу пошевелиться. Я не замечаю, как он уходит, я не слышу его шагов вниз по лестнице. Я вижу лишь убийственный взгляд Шейна. Он долго смотрит на меня с каменным лицом, а затем разжимает пальцы и роняет папку на пол. Я оцепенело смотрю, как белые листы рассыпаются в воздухе до невозможности странными снежными хлопьями. Шейн поворачивается, широким шагом пересекает коридор и исчезает за углом.