Дьявол у доски

Вечерние курсы оказываются для меня сущей пыткой. Назойливые посторонние мысли разъедают моё сознание изнутри, когда я отчаянно пытаюсь сосредоточиться на важных напутственных советах для более успешной сдачи предстоящих экзаменов и правилах подготовки к ним. Но как я ни пытаюсь, я не могу. Ручка, бегущая по тетради, то и дело выпадает из моих трясущихся пальцев, так что в конце концов мне приходится сжать их в кулаки и накрыть рукавами рубашки, чтобы унять дрожь. Галстук душит меня, перед глазами плывёт туман, в просторной аудитории так отчаянно мало кислорода. Там, за серыми окнами, мерещатся смутные тёмные тени. Мне кажется, я проваливаюсь куда-то вниз. Боль в задней стенке горла становится такой сильной, что воздух режет меня на вдохе, я задыхаюсь, где-то позади глаз нарастает знакомая боль. Нет, прошу, только не это… Я не выдержу, если он отдалится от меня. Я просто этого не переживу. Он нужен мне, как воздух, как свет. Пускай накричит на меня, пусть устроит истерику, пусть хоть ударит – только не этот молчаливый взгляд. Прошу, Господи, только не это ожесточённое, холодное равнодушие! Верхний листок тетради становится влажным от упавших на него слёз. Сквозь мутную пелену я бездумно смотрю, как синие буквы конспекта медленно расплываются, теряют резкие очертания, превращаясь в прозрачно-голубую воду на бумаге. Слух словно заглушили: в ушах плавают лишь мои мысли, они стучат по черепной коробке, больно отдаваясь в висках, вывинчивают каждый нерв в моём теле, жгут глаза. Я кладу локти на стол, наклоняюсь вперёд и закрываю лицо руками, роняя голову. Мой слух улавливает странные сдавленные звуки, витающие в помещении, они слишком чужие, от них бегут мурашки по коже. На какой-то момент они становятся единственным звуковым фоном в аудитории, кажущейся внезапно очень пустой. Я не сразу понимаю, что эти жуткие всхлипы исходят из моего горла. Проходит целая вечность, целая жизнь в бездне отчаяния, и на моё плечо опускается чья-то рука. Касание ласковое и очень осторожное. — Кимберли, тебе нужна помощь? — голос преподавательницы мягок и встревожен. Я не могу заставить себя поднять голову и вытолкнуть слова из горла. Всё, на что меня хватает, — лёгкое мотание головой. Голос становится слышен чуть чётче — женщина склонилась ко мне и шепчет в ухо: — У тебя проблемы со здоровьем? Снова отрицательный кивок. Она выпрямляется и мягко поддерживает меня за плечи, помогая приподняться. — Дорогая, думаю, тебе нужен отдых. Можешь собирать свои вещи и идти домой, я тебя отпускаю. Всё равно ты в таком состоянии, что от сегодняшнего занятия не будет никакого толка. Хочешь, я позвоню твоим родителям, чтобы забрали тебя? — Не стоит, это лишнее. Спасибо, — я кое-как выдавливаю из себя ответ и отвожу глаза. Когда она удаляется обратно к своему столу, в ободряющем жесте коснувшись ладонью моего плеча, я бросаю в сумку телефон, ручку и мокрую тетрадь, перекидываю ремешок через плечо и быстрым шагом покидаю аудиторию. Пролетая мимо бесчисленных рядов с полупустыми партами, я стараюсь не обращать внимания на встречные взгляды других учеников, любопытные и встревоженные. Оказавшись в мраморном холле, я прислоняюсь спиной к холодной стене и пытаюсь восстановить дыхание и набраться сил. Слабость сковывает мои ноги, мешая сделать шаг. Я запрокидываю голову к потолку и считаю до ста… Знакомая коричневая дверь нашего дома смотрит на меня с мрачным ожиданием неизбежной беды. У меня уже не осталось сил придумывать новые отговорки и оправдания, я просто зайду. Да, меня не было дома вчера ночью, но мне уже всё равно. В конечном итоге, что они могут сделать мне? Устроить скандал? Наказать? Выгнать из дома? Всё это не идёт ни в какое сравнение с тем, как я растерзана, выжата и выжжена изнутри страхом потерять Шейна. Никто и ничто не сможет сделать мне хуже. Зайдя в дом, бросаю ключи на подоконник и, не снимая ботинки и куртку, иду в свою комнату. У меня нет желания ни с кем из них разговаривать — даже с Кором, хотя и понимаю, что по отношению к нему это как минимум нечестно. Я прохожу мимо пустой гостиной, сворачиваю за угол - и уже почти в двух шагах от двери в мою спальню, когда из-за поворота возникает Алия, несущаяся ко мне с радостным визгом. — Кимма! — она кидается ко мне с объятиями, обхватив меня руками в районе бёдер — выше она не дотягивается — и поднимает на меня своё светящееся от возбуждения личико. — А я была сегодня в зоопалке! — Ух ты! — непроизвольно улыбаюсь я, гладя её по голове, таким мягким детским волосам, заплетённым в смешные косички. — Это большое событие, малышка! Надеюсь, ты не скормила жирафикам всю сахарную вату? — Нет, конечно, они же кушают листья! Им нельзя вату. Ты такая глупая, Кимми! Я смотрю, как она смеётся, обнажая рот, полный дырок вместо молочных зубов, и чувствую, что стягивающие мою грудь путы стали чуть-чуть слабее. Я опускаюсь на корточки и крепко обнимаю свою маленькую сестрёнку, сильно зажмурив глаза, чтобы не дать себе расплакаться. Боже, этот ребёнок слишком чист для мира, в котором мы живём. Я не хочу, чтобы хоть какая-то частичка его грязи коснулась её детской, нетронутой злом души. Господи, пусть она будет вдали от всего этого, пусть её не затронет наша семейная душевная гниль!.. — Ким, — спокойный серый голос вырывает меня на поверхность из моего маленького ненадёжного, хрупкого кокона. Я открываю глаза, всё ещё продолжая обнимать Алию, и вижу маму, стоящую у стены в арочном проёме. — Мне надо с тобой поговорить. Я опускаю взгляд. Пусть. В конце концов, это уже неважно. Мягко разжав объятия, я заглядываю Алии в лицо и ободряюще улыбаюсь, прежде чем подняться на ноги и пройти вслед за мамой на кухню. В помещении пахнет черничным пирогом и кофе. Я прохожу к окну, за которым начинается лиловый закат, и оборачиваюсь, полусидя на подоконнике. — Привет, — бесцветным голосом произношу я, спокойно глядя на маму. Сегодня на ней длинная домашняя рубашка из светло-розового хлопка и чёрные лосины, обтягивающие её худые ноги, волосы заплетены в аккуратную косу, кончик которой покоится на её левом плече, на руке - детский браслетик с черепашкой — из тех, что выдают маленьким детям в зоопарке. В таком виде она выглядит значительно моложе своих лет, и даже её неизменная ледяная отстранённость кажется чуточку менее холодной. Она пожимает плечами, стоя напротив меня, приобнимает себя и облокачивается спиной о холодильник, уперевшись в него сзади левой ногой. — Хочешь есть? — она кивает в сторону противня с выпечкой. Я качаю головой, сложив руки на груди: — Нет, спасибо, я не голодна. Повисает неловкое молчание. Мама нервно ковыряет нижнюю губу, хмуро разглядывая меня. Немного нестандартно для начала очередной громкой ссоры, как я считаю. Не похоже на то, если бы она действительно собиралась напасть на меня с упреками и допросами, ведь, как правило, скандал начинается прямо с порога. Обычно я не успеваю закрыть за собой входную дверь. — Ты неважно выглядишь, — начинает она издалека. — Ты хорошо себя чувствуешь? — Я в порядке, мама. Просто очень сильно устала. Она удивлённо приподнимает брови. Что неудивительно — не в моих правилах жаловаться. Они с отцом до такой степени привыкли к тому, что я пашу как заведённая и никогда ни на что не сетую, что уже почти забыли о том, что их дочь — всего лишь подросток. — Не хочешь пойти к врачу? Доктор Китт вышла из отпуска, думаю, я могу записать тебя к ней на завтра. Врач мне не поможет, мама. Это волчье отчаяние в груди, этот убивающий мою душу страх потерять, эта чёртова зияющая рана с зазубренными краями — от них не существует таблеток. Доктор Китт не вернёт мне Шейна. Но ты не поймёшь. — Мам, ты хотела поговорить, — устало напоминаю я, прижимая пальцы ко лбу. Её лицо меняется, горло дёргается в судорожном спазме — она сглатывает. Когда она говорит снова, в её голосе так непривычно слышится чувство вины. — Ким, — обычно мама старается не называть меня сокращённым именем, и оттого подозрительное чувство необычности происходящего усиливается, — вчера вечером у меня был долгий разговор с твоим братом, он многое говорил об отношениях в нашей семье, в основном, кричал. Но суть не в этом. Я поняла, что твоё вчерашнее отсутствие задело меня гораздо больше, чем я могла бы предположить. Это… как своеобразный удар по щеке, что ли, не знаю… Корин, конечно, слишком многое позволяет себе в своих высказываниях, но я не могла не согласиться, что в чём-то он был прав. Возможно, я действительно слишком давлю на тебя. Со всей этой учёбой… и вообще. Ты хорошо справляешься, Ким, и я это вижу. Правда, вижу. Я не хвалю вас с Кором за хорошие отметки и редко поощряю ваши старания, но такой я человек – я хочу, чтобы мои дети тянулись дальше и старались больше, и мне всегда будет мало, ведь каких бы высот вы ни достигли, всегда будут маячить другие вершины, на которых я пожелаю видеть вас с братом. Твои дедушка с бабушкой редко бывали ласковы со мной, я росла без нежности, но при этом всегда знала, что они любили меня и любят до сих пор. Эта жёсткость помогла мне твёрдо поставить свои жизненные приоритеты и с отличием закончить учёбу, поэтому я благодарна им за такой подход, хотя, знаешь, всегда в глубине души жалела, что они не смогли подарить мне чуточку того родительского тепла, которое было мне нужно. Я подумала, что не допущу подобных ошибок, когда создам собственную семью, но, как видишь, у меня плохо получилось… Иногда я и правда не замечаю, как надавливаю на тебя и не даю тебе возможности свободно дышать, но ты должна понимать, что я делаю это не для того, чтобы искалечить твою жизнь… В общем, я собираюсь сказать, что не хочу, чтобы ты предпочитала возвращению домой ночёвку дома у сомнительной подружки, с которой ты согласилась готовить школьный проект только потому, что тебе противна сама мысль о том, что дома я снова наеду на тебя со своим давлением. Я стою без движения, ощущая сковавшее мои руки и ноги ледяное оцепенение, ровно глядя на маму, вдруг ставшую такой чужой и незнакомой, что начинаю сомневаться, — а не один ли это из моих ночных кошмаров, обычно заканчивающихся падением в страшно глубокую пропасть, после которого я просыпаюсь в холодном поту и долго смотрю в потолок. Я всё ещё молча стою в закрытой позе, пытаясь осмыслить происходящее. Я знаю, что она никогда не скажет «прости», не сделает шаг вперёд и не попытается меня обнять. Признаться, моим первым порывом было именно это желание, потому что на какой-то момент, когда она впервые приоткрыла завесу своего сердца, и я увидела за ней страждущую душу, которую недолюбили, мне стало по-человечески жалко её, и я смогла найти ей оправдание. На какой-то момент я её простила. Но я просто не могу заставить себя обнять её. — Тебе есть, что сказать мне, Ким? — спрашивает она, ощущая себя неуютно перед моим бездушным взглядом. Как тебе сказать, мама… Я шла домой, ожидая, что ты заставишь меня паковать чемоданы и убираться из дома, а получила болезненную мольбу твоей души понять тебя. Я не могу злиться на тебя, но одним разговором по душам на кухне ты не сотрёшь все причинённые нам с Кором боль и страдания. Я люблю тебя, и всегда буду любить, но ты не понимаешь, что любовь эта подобна той, с которой всю жизнь живёт брошеный щенок, который до смерти продолжает любить своего хозяина, изранившего его, бросившего на улице и оставившего одного, окровавленного и задыхающегося. Ты никогда не будешь любить меня так сильно, как он. — Спасибо, мама. Я ценю это. Тебе незачем беспокоиться, я понимаю тебя. *** Я наблюдаю, как розовое солнце медленно садится за грязными панорамными окнами школьного коридора, — наблюдаю, сидя на скамейке в ожидании, когда Шейн закончит беседу с каким-то учеником в своём кабинете. Занятия давно закончились, а мне понадобилась целая вечность, чтобы решиться зайти к нему. Я откидываю голову на стену, подтягиваю колени на скамейку и обхватываю руками лодыжки. Я не видела его всю неделю: он безвылазно сидел в своём кабинете, изредка показываясь на заднем дворе школы, стоя в одиночестве, выкуривая одну сигарету за другой. Уроки литературы заменяла миссис Джонсон — флегматичная учительница английского языка в младших классах, которая проводила занятия таким образом, чтобы не спрашивать нас и не говорить самой: она просто кидала нам кипы бумаг на парты и заставляла писать идиотские тесты на весь урок. По сравнению с яркими, экспрессивными выступлениями Шейна это казалось мне извращённой пыткой, во время которой я старалась не умереть от тоски и скуки. Дверь его кабинета открывается, и оттуда показывается полненькая девушка с короткими чёрными волосами, серьгой в носу и на верхней губе и густо подведёнными глазами. Я вспоминаю, что она учится в средней школе и часто выступает на школьных концертах со своей рок-группой, однако имени её припомнить у меня не получается. Глаза девушки широко распахнуты, лицо бледное, она выглядит слегка испуганной. — Уфф… Пипец… — тихо выдыхает она. Девушка закрывает дверь, отходит на пару шагов, прячет в сумку школьный табель и оборачивается ко мне. — Ты к нему? — спрашивает она взволнованным голосом так, словно мы сто лет знакомы. Я киваю. — Знаешь, чувак, если у тебя несрочное дело, я бы на твоём месте пришла как-нибудь в другой раз, — она делает неопределённый жест рукой в сторону кабинета. — Он сегодня вообще какой-то бешеный. Пришла к нему составить индивидуальное расписание, так он вёл себя так, будто я толчок подожгла или не знаю там!.. Взвинченный какой-то весь, злой... Так что беги-ка ты лучше подальше, чувак! Я вспоминаю, что это её фишка — обращаться ко всем подобным образом. Она и со сцены кричит сидящим в зале ученикам, родителям и учителям: «Здорово, чуваки!». Я приподнимаю уголки губ и смотрю на неё с обречённостью во взгляде: — Спасибо, что предупредила, но… боюсь, я не могу ждать. Она сочувственно пожимает плечами: — Что ж, удачи. Я благодарно киваю и поднимаюсь на ноги, только когда её шаги затихают в конце пустого коридора. Медленно разминаю запястья, боясь сделать первый шаг, и уже почти полна решимости развернуться и уйти вслед за той девочкой, но что-то меня останавливает. В конечном итоге, я опускаю ладонь на дверную ручку, медленно проворачиваю её и захожу без стука. Шейн сидит за своим столом, заваленным кучей бумаг, тетрадей, папок и отдельных разбросанных по всей столешнице листов, уронив голову на руки. От взгляда на него моё сердце сжимается. Я закрываю за собой дверь и проворачиваю ключ в замке. Шейн резко вскидывает голову на звук и поднимает взгляд. Пару секунд он молча смотрит на меня, а затем выпрямляется в кресле и качает головой. — Ким, у меня много работы. Звук его голоса причиняет мне боль. Я больше не вижу ласки и нежности в его глазах — только бесконечную усталость, и это меня убивает. Мои ноги едва не спотыкаются о ковёр. — Я не отвлеку тебя, — тихо произношу я, удивляясь, как мне даётся ровный тон голоса. Шейн шумно выдыхает, когда я начинаю не спеша подходить к нему. Воздух в кабинете кажется густым и наэлектризованным, предметы отбрасывают длинные тени на стены. Я приближаюсь, огибаю стол и встаю у него за спиной; мягко приобнимаю Шейна сзади за плечи, скользнув ладонью вниз к его груди, и наклоняю голову. — Ты злишься? — тихо шепчу я ему в ухо. Его запах бьёт по вискам: такой сильный, такой невозможно родной, что я чувствую, как по венам разливается тягучая тоска. Моё сердце колотится как заведённое. Шейн молчит некоторое время, а затем откидывает голову и накрывает мою ладонь своей, и я чувствую капитуляцию в его голосе: — Нет, Ким, я не злюсь. В паре секунд от того, чтобы решиться оторвать Брауну голову, но твоей вины здесь нет. Я это понимаю, но всё равно не могу справиться со своей слепой ревностью. Прости. Облегчение накатывает на меня последовательными волнами: одна сильнее и выше другой. Я крепче обнимаю Шейна и касаюсь губами его за ухом. — Я не люблю Тома. Ты же знаешь, что кроме тебя мне никто не нужен. Не отдаляйся от меня, Шейн, прошу тебя… Я чувствую, как напряжение, электрическим током гудящее в его мышцах, внезапно слабеет. Шейн поворачивает голову в мою сторону и произносит вдруг резко севшим голосом: — Иди ко мне. Он тянет меня за собой, я обхожу кресло и сажусь ему на колени. Наши тела и лица сближаются, Шейн скользит пальцами по моим щекам, губам, скулам, жадно впитывая каждое прикосновение. Его дыхание горячее и прерывистое. Затем я чувствую, как его руки уверенно и неторопливо расстёгивают пуговицы на моей рубашке. — Что ты делаешь? — удивлённо шепчу я. — Успокаиваюсь. Он не смотрит на меня, опустив взгляд на свои руки. Затаив дыхание, я любуюсь ровной линией его густых ресниц, отбрасывающих причудливые тени на его скулы, маленькими солнечными веснушками под нижними веками, неглубокой впадинкой между носом и верхней губой. Его красота кажется мне хрупкой, поражающе тонкой и изящной — слишком ранимой для такого сильного характера, как у него. Когда он доходит до последней пуговицы, его пальцы случайно касаются моей оголённой кожи, и мы оба вздрагиваем. Шейн наклоняет голову и тянется ко мне, слегка откинув меня назад, целуя мою шею, грудь, медленно спускаясь вниз, к самому животу. Я закрываю глаза и обхватываю ладонями его голову, мучительно пытаясь не потерять рассудок от этой невозможной, нежной пытки. Моё тело отдаётся приятным покалыванием, нарастающим жаром в тех местах, где он касается меня губами, и я отчаянно молюсь, чтобы не позволить себе разрешить ему зайти дальше, ведь это неправильно, слишком, слишком безрассудно… Мой несдержанный тихий стон мгновенно выводит его из хрупкого равновесия. Приподнявшись, Шейн хватает меня за талию и бросает на стол, смахивает с его поверхности все кипы бумаг, опуская меня на спину неистовым, горячим поцелуем. Мы целуемся как сумасшедшие, не в силах оторваться друг от друга. Кто-то стучит в дверь и несмело дёргает за ручку несколько раз, но тщетно. Шейн поднимает голову и с сомнением хмурится. — Ты заперла дверь? — Да. Он награждает меня нежным ленивым взглядом. На его лице расплывается моя любимая кривая улыбка: — Как предусмотрительно. Он снова касается губами моих губ, на этот раз зайдя чуть глубже, я чувствую, как его горячий язык исследует мой рот. Я притягиваю его к себе ещё ближе, еле сдерживаясь, чтобы не застонать ему прямо в рот… Стук в дверь повторяется. — Минутку, я занят! — повышает голос Шейн. Он дарит мне последний, сжигающий душу поцелуй, а затем тянет за собой, стащив со стола, и ставит меня на ноги. Я отчаянно цепляюсь за Шейна, у меня кружится голова, лицо пылает, я глотаю воздух, как человек, вынырнувший из озера за секунду до утопления. — Застегнись, — Шейн нежно целует меня в висок и отходит, чтобы поднять с пола всё, что было сметено в порыве буйной страсти. Он выглядит на удивление собранным и невозмутимым, так что можно было бы подумать, что произошедшее ни капельки не взволновало его, однако теперь я знаю его куда лучше. За кажущимся невозмутимым спокойствием и холодным самообладанием прячется высоковольтное напряжение. Я замечаю лёгкую дрожь в его руках, незаметную другим, лёгкую нескоординированность его движений, то, как он покусывает нижнюю губу — верный признак того, что он пытается справиться с диким возбуждением. Застегнув непослушными пальцами рубашку, я присоединяюсь к нему, чтобы помочь убрать бумаги на место. Когда с этим покончено, мы выпрямляемся, стоя друг напротив друга, не в силах сказать ни слова. Шейн медленно проводит тыльной стороной ладони по моей щеке. Он наклоняется и в последний раз целует меня — крепко, нежно, больно — а затем отстраняется с ухмылкой на лице: — «Я не отвлеку тебя»… Вы бессовестная лгунья, мисс Лаундж. Я чувствую, как мои щёки пунцовеют под его пристальным взглядом, и от этого Шейн только смеётся. Он легко касается пальцем кончика моего носа и отворяет дверь, проводив меня в коридор долгим взглядом. Едва за мной закрывается дверь, как я словно оказываюсь в другой реальности. В пустом холле единственная скамейка занята девочкой из рок-группы. Она смотрит на меня с выражением беспокойства на лице. — Такая дура… — она качает головой. — Забыла у него свой пакет с кроссовками. Сейчас так стрёмно возвращаться, боюсь, опять орать начнёт. Ты сама хоть живая? Он тебя так долго продержал… Как он там? Мне требуются поистине титанические усилия воли, чтобы сделать тон голоса будничным и не позволить своим губам разъехаться в глупой улыбке: — Думаю, он успокоился. Девушка с облегчением улыбается и тут же вскакивает на ноги, перекинув рюкзак через плечо. — Спасибо! Ох, ты меня аж на место вернула. — Она кладет ладонь на ручку двери. — Ну, с Богом! Пожелай мне удачи, чувак! Я наконец свободно и искренне улыбаюсь: — Удачи!