Дьявол у доски

По утрам — кофе. Разговор — с мамой. В ведомости — отлично. Настроение — лучше не бывало. Мои дела пошли на лад, и это показалось бы мне странным, если бы мне хотелось заниматься самоанализом вместо того, чтобы просто наслаждаться тем, что есть. В конце концов, когда-то эта странная леди Фортуна должна была повернуться ко мне лицом. Мир видится другим. В нём словно появились другие цвета и краски, которых я раньше не замечала. Нам с Шейном удаётся найти способ уделять друг другу немного времени в течение дня, пускай слишком мало, но мне и этого достаточно. Я готова душу продать за те редкие моменты, когда нас никто не видит, когда вся эта школьная суета остаётся где-то за забором, за дверью пустого класса, за ограждением опустевшей парковки, и мы можем побыть самими собой наедине друг с другом. Несколько раз я остаюсь гостить у него дома, и возвращаюсь к себе под вечер. Я замечаю, что с каждым днём мне всё легче и легче даются утренние посиделки за семейным столом, которые раньше вызывали у меня тихий, смиренный ужас где-то позади грудной клетки. То, от чего раньше хотелось убежать, оказалось терпимым. Мама больше не устраивает мне каждодневные допросы по поводу моей успеваемости, не заставляет рассказывать, что было на курсах, не кричит и искренне старается улыбаться время от времени. В очередную субботу мы даже предпринимаем новую попытку вместе пойти за выпускным платьем, устроив поиски в другом торговом центре, однако и там мы приходим к таким неразрешимым противоречиям, что над нашим хрупким примирением снова нависает дамоклов меч. Что заставляет меня лишний раз убедиться в том, что пусть мы снова семья, но всё же не до такой степени, чтобы вместе ходить по магазинам без навязчивого желания друг друга поубивать. В итоге, мы решаем отложить этот вопрос до наступления лучших времён, когда мы обе познаем дзен, видимо, и будем менее вспыльчивы в отношении тряпок, но у меня появляется новая проблема: и снова о платьях... На этот раз, для выступления. Я нервно грызу ногти на руке, сидя на парте перед грязной школьной доской в пустом классе, уперев взгляд в сломанную дощечку в ламинатном полу. — Чёрт, почему мы с тобой не подумали об этом заранее, Том? В чём мы будем выступать? Мы только что завершили предпоследнюю репетицию, и впереди остаётся только генеральная. По большому счёту, и эта прошла весьма не плохо, но уж навряд ли комиссия оценит наши труды и старания по достоинству, если Джульетта выйдет на балкон в джинсах и рваных кедах, а Ромео будет скакать по сцене в шортах с модными зелёными подтяжками... Мой Бог. — Не переживай, придумаем что-нибудь, — Том, сидящий напротив меня, ведёт плечом, надкусывая яблоко, которое стащил с пустого учительского стола. Я в панике смотрю на него: — Два дня до выступления, Том! — И что? — Он невозмутимо жуёт, листая ленту в Фейсбуке. — Добудем в каком-нибудь театре, делов-то, Господи. — А ты не подумал, что в соревновании участвует большинство школ города, и все эти костюмы уже давным-давно расхватали как горячие пирожки?! Том поднимает на меня взгляд, оторвавшись от телефона. Вместе со своим недожёванным  яблоком и дурацкими подтяжками он выглядит чрезвычайно глупо. — Не подумал. — О чём я тебе и говорю! Нам нужно самим что-то придумывать. Где теперь искать эти грёбанные платье и костюм? Мать узнает — прикончит. Господи, какие мы с тобой идиоты... — Не то слово, — соглашается он. — Те ещё неудачники. — Вот да! — Вообще конченые. — Угу. — Короли страны лохов. Дауны безмозглые. Закидают нас яйцами, едва на сцену выйдем. Расстреляют и четвертуют. Но, Ким, знаешь, что самое страшное?.. По литературе будет "ноль"!.. — Эй, полегче! Том смеётся, заметив моё негодование. — Да ладно тебе, — его ладонь легко накрывает мою, лежащую у меня на коленях. Я настолько взвинчена, что далеко не сразу чувствую это. — Думаешь, у нас одних проблемы? Мы знаем наши реплики, как молитву, не путаем очерёдность, не мешкаем, не сбиваемся. У нас хорошо поставленный номер, мы сложились, как команда, у нас отлично получается. А ты только представь, как будет выглядеть Кевин в белых лосинах! Я прыскаю со смеху, уронив голову. Напряжение, с утра сковывавшее внутренности изнутри, становится слабо ощутимым, оно перестаёт тревожить. Том ласково улыбается, откладывая яблоко в сторону, и слегка наклоняется ко мне, взяв мою ладонь в обе руки. Прикосновение тёплое и мягкое, его руки слегка липкие от яблочного сока, пальцы такие длинные, такие нежные... Я медленно поднимаю взгляд. — Всё получится, — шепчет Том, заглядывая мне в глаза. — Даже если мы ничего не успеем с этой чёртовой одеждой, даже если забудем свои слова, даже если грохнемся со сцены, потянув на себя портьеру, — ничего страшного. Не переживай, Ким. Это всего лишь выступление. К тому же, в ведомость всё равно оценки Дэвидс будет ставить. Так что мне терять нечего, а тебе повезёт. Убеждённость в его голосе не может не тревожить. — Но тебе же нужно "отлично" для поступления, — непонимающе смотрю я. Том кривит рот в подобии грустной улыбки: — У меня непростая ситуация, сама знаешь. Вряд ли есть смысл надеяться на что-то хорошее. — Том, нельзя это так оставлять! Литература нужна тебе больше всего остального! Если мы выступим хорошо... Том резко выпрямляется и выпускает мою руку: — Ким, ты не понимаешь? Без разницы, как мы выступим — хорошо, плохо, — это абсолютно неважно. Дэвидс в любом случае нарисует мне "неуд". Он меня ненавидит. И он знает, что это взаимно. — Тогда почему ты так стараешься? Тратишь время на все эти приготовления, репетируешь со мной? Том вскидывает бровь и хмыкает. Я вижу, как он хочет что-то сказать, но затем передумывает, и говорит другое: — Ну, это важно для тебя. Я застываю, продолжая настойчиво пялиться на Тома, хотя не вижу его. Чёрт, почему я никогда не могу вовремя остановиться с ним? Почему довожу до того, чтобы он почти что признался? Кретинка. Надо срочно менять тему. — Я могу поговорить с ним... — осторожно начинаю я. — О Боги, Ким, только давай без этого, прошу! — Том сокрушённо вскидывает голову. — Я ценю твоё желание помочь, но вот уж чего мне точно не надо — так это, чтобы ты выпрашивала мне оценку у этого урода! — Том, но я же просто... — Хочешь помочь, я знаю. Спасибо. Всё, закрыли тему. Том отклоняется с явным огорчением. Мне часто доводилось видеть его злым и разочарованным, однако на этот раз это не просто недовольство: я как будто затронула ту часть его души, которую трогать не следовало — ранимую, уязвлённую. Дверь открывается, и в комнату неожиданно входит Шейн со стопкой тетрадей в одной руке, и стаканом с кофе — в другой. Завидев нас, он удивлённо вскидывает брови и останавливается в дверях. Я смотрю на него с улыбкой, болтая ногой в воздухе. — А мы тут репетируем. — Вижу, — сухо произносит он, но, к моему облегчению, в его голосе не слышно ревности. — А я хотел занять этот кабинет, чтобы проверить ваши работы. Ну о'кей, не буду мешать. Удачной подготовки. Он уже разворачивается, и я думаю, что могу вздохнуть спокойно, когда Том вдруг выдаёт: — Разумеется, в директорском кабинете слишком мало места, чтобы положить стопочку тетрадок... Желчь в его голосе мог не расслышать разве что глухой. Шейн оборачивается. Он выглядит на удивление спокойным: — В директорском кабинете проводится плановая уборка, а я не люблю работать, когда мне мешают. Ещё вопросы, Браун? Да, кстати, у тебя дерьмовое сочинение, его я успел проверить. Придётся делать работу над ошибками. Жаль, что в литературе ты не столь хорош, как в изобразительном искусстве. Я бросаю тревожный взгляд на Тома: взгляд яростный, челюсть сведена, руки сжаты в кулаки. Чёрт, не к добру... — А у нас тут небольшое затруднение, мистер Дэвидс, — до глупости бодрым голосом говорю я, пытаясь разрядить пронизывающий воздух ток. Эти двое сверлят друг друга убийственными взглядами, словно бараны по разные стороны верёвочного моста. — Да? — Шейн вскидывает бровь. — И в чём же проблема? — У нас костюмов нет, — я наклоняю голову, огорчённо улыбаясь. Том, фыркнув, вскидывает глаза, но я не обращаю на него внимания. — У вас случайно нет идей, где можно их достать? — Ким хотела спросить, вы случайно не носите по вечерам дамские платья? — язвительно спрашивает Том. Я яростно пинаю его ногой: — Том, заткнись! Шейн невозмутимо скалится: — Тебе нужно дамское платье, Том? Я подберу под твои размеры. — Если только из вашего гардероба. — Разумеется. Охх... Нет... Мне хочется врезать им обоим, столкнуть их головами, заорать на всю школу, чтобы они наконец прекратили этот цирк. Мне кажется, я могу прочесть в их перекрёстных взглядах искренние пожелания друг другу скорейшей и мучительнейшей смерти. Я опускаю голову, поднимаю руку и устало прижимаю пальцы к глазам: — Спасибо, Шейн, но думаю, уже не нужно, мы сами разберёмся. Нам нужно дорепетировать. Ты бы оставил нас. Шейн улыбается одними губами, но глаза его остаются холодными. Он разворачивается к двери: — Ладно. Если что, Ким, обращайся. — А что так несправедливо? А мне можно обращаться? — кричит Том ему вслед. Не оборачиваясь, Шейн бросает ему со спины, выходя из кабинета: — А ты, Браун, можешь поцеловать меня в ***. Том вытягивается: — Взаимно, грёбанный му... Я затыкаю Тому рот ладонью, набросившись на него и повалив на парту. Несколько минут он пытается бороться со мной, чтобы вырваться и закончить начатое, но я сверху и давлю его слишком сильно. Слава Богу, Шейну хватило ума уйти, оставив последний выпад без ответа! — Умолкни, умолкни ты уже! — молюсь я, вцепившись другой рукой в воротник рубашки Тома. — Да что с вами обоими такое? Ведёте себя, как отмороженные недоумки! Ей-богу, Том, вы мне иногда Кевина напоминаете! Ничуть не лучше. — Пусти! Пусти меня! Ким, дай отдышаться! — Обещаешь не орать? — Слезь с меня уже! Я пододвигаюсь, отсаживаясь на другой конец парты, и выпускаю Тома из рук. Почувствовав свободу, он вскакивает на ноги, начав яростно мерить шагами комнату. Его лицо пошло пятнами от приливающей крови, рубашка смята, волосы упали на лоб. Мне хочется высказать ему тысячу упрёков, но я вижу, что он сейчас в таком состоянии, что лучшим решением будет вообще не затрагивать эту больную тему. — Том, пойдём купим мороженое. — Я знаешь, чего не понимаю? — он останавливается прямо передо мной и смотрит на меня безумными глазами. — Почему ты к этому козлу по имени обращаешься? Как ты вообще можешь так спокойно разговаривать с этим выродком? Я сглатываю, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Я не обращалась к нему по имени, тебе, наверное, показалось. — Не показалось. Я услышал тебя очень хорошо. Ты сказала "Спасибо, Шейн". Я лихорадочно пытаюсь придумать хоть что-то, чтобы залатать свою ошибку. — Ну, он сам просил... У Тома отвисает челюсть: — Он просил тебя называть его по имени? Что ещё он тебя просил? Я начинаю злиться: — Ничего он меня не просил, Том, хватит уже! Он говорил на каком-то уроке, что, если кому-то комфортнее обращаться к нему по имени, мы можем его так называть. — Раздутое эго не даёт покоя? — Не знаю, — я устало хватаю Тома за плечи, чуть выше локтя. — Я не хочу сейчас говорить о мистере Дэвидсе, Том. Я не хочу, чтобы ты продолжал себя так вести, потому что он не просто твой учитель, — он ещё и директор,— и с таким поведением у тебя могут быть проблемы гораздо посерьёзней, чем плохая оценка по литературе. Ты заводишься моментально, как спичка загораешься, тебе надо быть хотя бы чуточку сдержанней, Том. Ну пожалуйста, посмотри на меня. Пожалуйста, пообещай мне больше не нарываться! Я встряхиваю друга, пытаясь привести его в чувство. Наконец, он тяжело выдыхает, долго смотрит мне в глаза, и, мне кажется, начинает успокаиваться. Его ладонь замирает на моей щеке. — Ладно, пошли за мороженым, — улыбается он. *** Когда я прихожу домой под вечер, я ощущаю себя совершенно вымотанной. Голову и конечности словно залили цементом. Рука еле слушается, только со второй попытки мне удаётся повесить куртку на крючок. Господи, тёплая ванна и горячий какао. Вы вернёте меня. В коридоре сталкиваюсь с отцом. Он выходит из своей комнаты и на ходу вдевает запонки в рукава. — Привет, пап. Ты на работу? — теперь я наблюдаю за тем, как он возится с галстуком. — Ночное дежурство, — кивает он. — Как дела, малышка? Чего такая уставшая? Вечерние курсы? — Угу, — бурчу я. Он ловко справляется с узлом на шее и одаривает меня обещающей улыбкой: — Хочешь, свожу вас с братом куда-нибудь на выходных? Ну, знаешь, мы могли бы пойти, скажем, на матч... Тысячу лет не болел с трибун. Я улыбаюсь, но смотрю на него молча. Мы редко выбирались куда-нибудь всей семьёй, а за последние лет пять — практически ни разу. Он уже и не помнит, что я и в названиях команд не разбираюсь, а Кор терпеть не может бейсбол. Такие мужчины, как мой отец, обычно проявляют несвойственную им отцовскую заботу, когда глубоко внутри чувствуют вину. И я не хочу знать, по какой причине. По какой причине у него слишком счастливый вид для того, кого подняли на работу поздно вечером. — Конечно, — я растягиваю губы в улыбке, ощущая, как натянуто сводит лицевые мышцы. — Это было бы здорово. Мы могли бы пообедать в "Святом Джоне", как раньше. — Отличная идея! — отец одобрительно кивает. — Напомни мне об этом на следующих выходных. Проходя мимо, он взъерошивает ладонью мои волосы, и вскоре за ним закрывается входная дверь. Я грустно смотрю ему вслед, прекрасно зная, что на следующих выходных он скажет то же самое. *** Толкаю дверь своей комнаты. Кор сидит на моей кровати, рисуя в альбоме пейзаж с озером, когда я плюхаюсь рядом с ним, уперевшись спиной в стену. Я замечаю, что братец умудрился испачкать красками моё покрывало, но мне слишком всё равно, чтобы на него злиться. — Всё заколебало, да? — спрашивает Кор, не поднимая головы. Я хмыкаю, улыбаясь про себя. Это не отцовское: "Чего такая уставшая?", — мой брат умеет зреть в корень. Заколебало. Именно. — Попал в точку. — Чего тогда к своему парню не идёшь? — спрашивает он без издевки, лёжа спиной ко мне. Я аж вздрагиваю. Открываю рот, но слова не идут. — Ты когда от него возвращаешься, всегда так выглядишь, будто он там тебя сахарной ватой перекормил. Улыбаешься как тупица. Я отвешиваю Кору подзатыльник, и он смеётся. — А откуда это ты знаешь, когда я от него возвращаюсь? — возмущённо спрашиваю я. — Да счастливая ты потому что, — выдыхает Кор. —  Ну, как бы, я бы тоже, наверное, был счастливым, если бы меня на "Харлее" на халяву катали. Я не могу ничего с собой поделать и начинаю смеяться. Кор перекатывается на бок и смотрит на меня. — Ты только, сестрица, осторожней будь. Ты играешь в опасную игру. Я перестаю смеяться. Через открытое окно прорывается ветер, и я ёжусь от холода. Кор долго и оценивающе смотрит мне в лицо, а затем вдруг спрашивает: — У вас был секс? — Нет! — резко отвечаю я, слишком быстро и эмоционально, не успев толком осознать, что он спрашивает. Кор подозрительно щурится. — Точно? Я чувствую, как бешено колотится сердце в груди. — Господи, Бог ты мой! Кор, нет! Это вообще не твоё дело! Ты не можешь спрашивать у меня такие вещи! — Почему? — Потому что! Потому что... ты мой брат, и... В общем, ты не должен и всё! Взгляд Кора ещё некоторое время следит за мной, а затем брат поджимает губы: — Ладно, верю. Он отворачивается, продолжив рисовать картину, а я всё не могу справиться с бешено бьющим пульсом. Такое чувство, словно я пробежала стометровку в спринте наперегонки и победила. Мне хочется как следует отдышаться, но я не могу себя выдать. Я смотрю на затылок Кора. Почему я обманула его? Действительно ли потому, что он "маленький" и я хочу оградить его от подобной правды, или же дело в другом? Может, я просто не могу признаться в таком? — Я тут с твоим женишком говорил... — снова начинает Кор из-за спины. Я закатываю глаза. — Господи, Кор, прекрати его так называть! — Кого? — Шейна. — А я не о Шейне. Я же говорю — женишок. Господи, это так нелепо, что хочется смеяться от усталости. — Скользкий тип, скажу тебе. Он никогда мне не нравился. Я всегда подозревал, что Том хочет тебя в свою коллекцию, но сегодня понял, что этот даун и правда по уши в тебя втюрился. Подошёл ко мне такой в столовой, начал о тебе расспрашивать... Мои глаза округляются: — Ты разговаривал с Томом обо мне? — Ну... он подошёл типа спросить, где я купил эти крутые кроссовки, он, мол, себе такие же хочет. А потом спросил, не знаю ли я случайно, с кем встречается моя сестра. — Охх... — Я накрываю рот ладонью. — Боже. И что ты сказал? — Я сказал ему, что случайно не знаю. И что, кем бы он ни был, по моему мнению, он никогда не будет достоин моей сестры, но если, не приведи Господь, она когда-нибудь возьмёт себе фамилию "Браун", то её я просто придушу, а этого перца четвертую и вырежу весь его род, вплоть до троюродных тётушек. А кроссовки папа из Милана привёз, так что не судьба. Я тянусь и взлохмачиваю непослушную копну светлых волос на голове Кора. — Братец, ты дурачок. — Обращайся. — На самом деле, спасибо, что не выдал. И спасибо, что покрываешь меня перед мамой. Кор садится на диване и поворачивается в мою сторону, ковыряя краску под ногтями. — Знаешь... честно говоря, если бы это зависело от меня, я бы хотел, чтобы ты была с Томом. Я холодею от этих слов. По жилам проходит ледяная волна, словно кто-то впрыснул в вены жидкий азот. Видя моё оцепенение, Кор мгновенно вдаётся в объяснения: — Просто, он дебил клинический, конечно, но от него хотя бы знаешь, чего ждать. Он просто парень. С таким проблем не будет, закончишь школу, потом вуз, поженитесь — мамка только счастлива будет, она в нём души не чает, несмотря на то, что сейчас в обиде. А этот твой Шейн... Нет, он хороший, и всё такое, но, чёрт, Ким, он же слишком другой. Не смотри так, я знаю, что ты его любишь. Просто всё это как-то странно. Я не могу представить тебя с ним. Хоть убей. Вы же не можете вечно прятаться ото всех? И как ты собираешься жить с ним дальше? — Я закончу школу, и всё станет гораздо проще... — слабым голосом отвечаю я. Кор мотает головой. — Нет. Не станет. Ты сама знаешь, Ким. Они никогда не примут его. Я молчу, потому что знаю, что он прав. Мой брат чертовски прав. — Сколько бы тебе ни было лет, когда ты скажешь им, они всё равно будут считать его маньяком и извращенцем. Они всё равно догадаются. — А ты? — спрашиваю я, моля небеса, чтобы он не заметил дрожь в моём голосе. — Ты тоже думаешь, что он такой? Кор долго думает, и мне уже кажется, что он не ответит, но затем я слышу лёгкий вздох: — Нет, я не думаю, что он плохой. Я действительно рад, что он заставляет тебя быть счастливой, и уже за одно это я, наверное, благодарен ему. Ты как никто другой заслуживаешь этого счастья.  Но... — Кор поднимает на меня тревожный взгляд, — Ким, я очень боюсь, что это не закончится ничем хорошим. Я протягиваю руки и обнимаю брата. Крепко обхватив руками его спину и положив голову ему на плечо, я понимаю, что впервые в жизни мне нечего ему сказать. Не бойся, братишка? Тебе незачем беспокоиться? Я справлюсь с этим? Всё будет хорошо? Я не могу так сказать, потому что сама не знаю этого. Потому что сама боюсь. — Кстати, я забыл тебе сказать... — я чувствую, как Кор вырывается из объятий, и у меня снова на душе неспокойно. Ещё одного "кстати" я не выдержу. — Что такое? — невнятно бурчу я. — Сейчас, погоди, — Кор вскакивает, идёт куда-то в угол комнаты, достаёт из шкафа большую коробку и вручает мне. — Тебе посылка. Я недоверчиво кошусь на коробку: — Что ещё за шуточки? — Это не розыгрыш, там всё норм. Сегодня доставили. Скажи спасибо, что дверь открыл я, а не мама. Тебе понравится, — добавляет он, когда я выгибаю бровь. — Ты уже смотрел! — я негодующе выхватываю у него коробку. Кор только хихикает. Узнаю своего брата. Глубоко вздохнув, я кладу руки на крышку и закрываю глаза. — Боюсь посмотреть, — признаюсь я. — Да открывай ты уже скорее! — Ладно. Мои пальцы бережно обхватывают края крышки из плотного картона и тянут её вверх. Я ахаю от удивления. Кор восторженно ухмыляется: — Давай-давай, надень его! Не в силах произнести ни слова, я бережно беру в руки переливающийся светло-голубой атлас. Ткань мягко скользит в пальцах, подобно утекающей струе воды. Я тихо охаю от потрясения... Это платье. Восхитительно нежное голубое платье в пол с золотистыми вставками на узорных рукавах и корсете с шёлковой шнуровкой. Где он достал его? Где он смог отыскать самое волшебное платье в мире? Как? — Хорошо иметь богатого любовника, — хохмит Кор, усаживаясь рядом, явно забавляясь моей реакцией. Всё ещё с раскрытым ртом, я пихаю его локтем в бок, и он со смехом протягивает мне маленький кусочек бумаги, свёрнутый пополам. — На, там ещё было вот это. Я беру записку у него из рук. — Ты прочитал? — Знаешь, если ты хотела брата, который бы не распаковывал твои подарки и не читал твои любовные письма, тебе надо было родиться в другой семье. — Вот ты засранец. — Ты меня обожаешь, я знаю. Читай уже! Я перевожу взгляд на маленькую записку и разворачиваю.  На белом фоне до боли знакомым аккуратным почерком написано: "Самой прекрасной Джульетте.  Ты покоришь их всех. P.S. В следующий раз оно будет белое."