Дьявол у доски

— Кимберли, ты в порядке? Ложка трясётся в моих пальцах так сильно, что звон, исходящий от гулкого размешивания кофе в чашке, привлекает внимание моей семьи. Мама, сидящая во главе стола в лёгком хлопковом платье, уже полностью готовая к сегодняшнему мероприятию, сидит ко мне вполоборота, её пристальный взгляд внимательно наблюдает за мной. Я поспешно сжимаю дрожащие руки в кулаки, оставляю кофе на стойке и сажусь за стол, спрятав трясущиеся ладони под скатертью. От одного взгляда на тарелку меня мутит. Тошнота подкатывает к самому горлу, мешая сделать вздох. Аккуратный квадратик омлета двоится в моих глазах, как рассыпающиеся кубики "Лего", и я крепче вцепляюсь пальцами в стул. Кор молча приносит мне кофе и ставит его передо мной. С довольной ухмылочкой бухает туда три ложки сахара. — Для нервов, — подмигивает он, усаживаясь обратно на своё место. — Спасибо, — я слабо улыбаюсь. Отец опускает на стол пустую кружку с чаем. — Детка, ты хорошо себя чувствуешь? — спрашивает он, наклонив голову. Я смотрю на тонкий дымок, поднимающийся с поверхности моего кофе, и молча киваю. — Она нервничает, — мама автоматически выверенным жестом кладёт ладонь на руку отца, и на какой-то момент всё пропадает: эта комната, тошнота, головокружение, ком в горле, тревожность перед предстоящим выступлением. На какое-то отчаянно счастливое мгновение мне чудится, что всё снова встало на свои места, всё как раньше, всё хорошо... Но надежда лопается, как пузырь из жвачки: отец тут же одёргивает руку, скорее инстинктивно, на подсознательном уровне, — и всё возвращается. Он кидает на маму затравленный взгляд с извиняющейся улыбкой, и та от неловкости занимает свои руки нервным прокручиванием обручального кольца на безымянном пальце. Отец прокашливается: — Я тоже буду, — он смотрит на меня сбоку. — Ты придёшь? — от удивления я не могу скрыть охватившее меня нежелание видеть его там, где-нибудь в центре зрительских рядов, пока я буду смело и уверенно зарабатывать себе репутацию самой заикающейся Джульетты на свете. — Мы все придём, — отвечает мама. — И даже Алия. Я кусаю губу. Очаровательно. Хотя, если подумать, с какой стати мне переживать? У меня нет повода сомневаться в своей и Тома подготовленности. Всё будет хорошо. Шейн будет рядом. Что, собственно, может пойти не так?.. Я растягиваю губы в улыбке, даже не стараясь сделать её искренней, и делаю глоток из чашки. Обжигающий кофе разъедает горло. И кого я пытаюсь обмануть? Это же я. ВСЁ может пойти не так. *** — Откуда у тебя это платье? — спрашивает мама, когда я проношусь через гостиную в прихожую с прозрачным футляром наперевес. В её голосе слышится неподдельное изумление и, если меня не обманывает слух, даже толика восхищения. Не успев придумать удобоваримого объяснения, я таинственно улыбаюсь, лихорадочно продумывая пути к отступлению, старательно пакую вещи в большую сумку, а платье — в коробку. Из гаража доносится шум заведённого двигателя: отец возится с машиной. — Нет-нет-нет, погоди! — останавливает меня мама, следуя за мной в прихожую. — Дай взглянуть. Она забирает у меня платье и расправляет во всю длину. Я вижу, как её глаза округляются от удивления. — Оно же стоит... немерено, — она хмуро осматривает кружево над декольтированным корсетом. Я знаю, что красивые платья — мамина слабость, и за столько лет она наверняка повидала всевозможные их модели и фасоны, но от вида этого платья даже у неё отвисает челюсть. — Где ты взяла его? — Одолжила у Лесли, — мгновенно отвечаю я. — Она покупала на выпускной, но у неё... сама понимаешь... в этом году будут заботы поважнее. Меня ужасает лёгкость, с которой мне даётся эта убедительная, беззастенчивая ложь. Где-то в голове бьёт тревожный звоночек, но я отмахиваюсь от него. Удовлетворённая ответом, мама задумчиво хмыкает, внимательно крутя в руках наряд. — Я думала, вы будете выступать в театральных костюмах. Дорти... я хотела сказать, миссис Браун как-то обмолвилась, что может достать Тому одежду у знакомого костюмера. Что ж, надо признать, у твоей подруги весьма не дурной вкус. Хотя мне казалось, такие девушки, как Лесли, не наденут на выпускной ничего, что было бы длиннее трусов. Ты права, она и не надела бы. — Как бы то ни было, это очень благородно с её стороны дать тебе выступить в нём, — мама вручает мне платье. — Думаю, мне стоит позвонить Латтенсонам вечером и поблагодарить их. Мои вены сковывает льдом. — Не надо! — я улыбаюсь, поспешно пряча неприкрытый ужас во взгляде, — я уже звонила им. Они сказали, никаких проблем. Тебе не стоит беспокоиться по этому поводу. — Ты уверена? — Да. Мама поджимает губы и пожимает плечами: — Ладно. Ты готова? На улице дождь, смотри, чтобы причёска не испортилась, я не буду накручивать тебе волосы в школе. Возьми зонт. Отец уже, наверное, завёл машину. Я сейчас соберу Алию и едем. Где там твой брат? Корин! — мама кричит, высунувшись в гостиную. — Где тебя носит? Все уже почти готовы! — Я здесь, — мрачно отзывается Кор, показавшись с улицы через открытое окно. — Между прочим, собрался раньше тебя, мама. — Он спрыгивает с окна на пол и подходит ко мне. — Не поможешь завязать галстук? Мама раздражённо скрещивает руки на груди, наблюдая за тем, как я с улыбкой поворачиваюсь к брату и начинаю возиться с его ярко-красным галстуком со Спайдерменом, пока Кор в это время задумчиво играет с моими завитыми локонами. Я с удивлением отмечаю, что за последние месяцы брат успел вытянуться не на шутку, сейчас он уже почти одного роста со мной. На нём белая рубашка и чёрные брюки. И, разумеется, кроваво-красные кеды с искусственно арт-хаусными дырками. — Волнуешься? — спрашивает он, заглядывая мне в глаза. Я сглатываю и несмело улыбаюсь, продевая галстук у него под воротничком: — Немного. Делаю петлю. Кор ухмыляется. — Ты красивая. Продеваю язычок галстука через петлю. — Ты говоришь это, потому что ты мой брат. Затягиваю узелок. — Нет. Я говорю это, потому что ты реально офигенная девчонка. — Спасибо, засранец. — У вас нездоровые отношения, вы знаете об этом? — подаёт голос мама, недовольно глядя на нас сбоку. Кор лениво поворачивает голову в её сторону и раздражённо произносит: — Мама, все давно готовы. Ты ребёнка собрала? Она отлипает от стенки и ворчливо удаляется за малышкой: — Поучи меня! Воспитала нахала... Кор поворачивается ко мне. Его взгляд мгновенно серьёзнеет. — Всё будет хорошо, Ким. Ты справишься. Не думай о маме с папой — если хочешь, я усажу их назад, чтобы они тебя не отвлекали. Я тихо смеюсь: — Не стоит. Спасибо, братец. Он ободряюще хлопает меня по плечу, и мы вместе выходим из дома, укрывшись от дождя под одним зонтом. Только когда мы трогаемся с места, — когда напряжённое молчание в салоне автомобиля сменяет тихая джазовая музыка, когда папины руки уверенно ложатся на руль, мама на переднем сидении привычным жестом закидывает ногу на ногу, Кор рядом начинает ловить пальцем стекающие капли за оконным стеклом, а Алия болтливо гудит слева от меня, — моё волнение постепенно отходит на второй план. И я наконец понимаю одну вещь. Я могу страдать и чувствовать себя несчастной в их обществе сколько угодно, могу огорчаться на родительское непонимание и нехватку заботы и внимания, но они — те, кто сделал меня такой, кем я являюсь, хочу я этого или нет. Они — те, с кем я всю жизнь, в болезни и отчаянии, в надеждах и планах на будущее. Они — моя душа, моя кровь, моя семья. И другой у меня нет. *** Для последней подготовки перед выступлением школа решает выделить нашему классу большое помещение рядом с актовым залом, но прежде чем туда пройти, всем нужно привести себя в порядок. Кто-то приехал уже полностью готовый, кто-то переодевается в пустых классах. Когда мы всей семьёй пересекаем школьный двор, я не перестаю удивляться количеству людей на парковке, у входа, возле кирпичных корпусов школы и библиотеки. Приехало по меньшей мере около десяти классов-участников от городских школ, и все эти незнакомые люди, громко веселящиеся и курящие на улице перед зданием школы, весь этот шум и пустая болтовня начинают меня нервировать: трескающая боль неприятно бьёт по вискам. Я чувствую себя зверьком, запертым в тесной клетке, в таком большом открытом пространстве мне не хватает воздуха. Чтобы успокоиться, я делаю глубокий вздох и считаю до ста. На входе мы разделяемся: отец берёт Кора и Алию и идёт с ними в актовый зал, а мама сопровождает меня в пустую аудиторию, чтобы помочь надеть платье и нанести макияж. Когда мы заходим в аудиторию, отведённую для последних приготовлений, я вижу здесь уже несколько своих одноклассников. Отовсюду раздаются тихие перешептывания, непривычно притихшие парни и девчонки в спешке повторяют свои диалоги. Моника, которой после ухода Лесли разрешили участвовать в качестве постановщика номера для Марка и Сони, раскрывает рот, беззастенчиво уставившись на моё платье. Я поспешно отвожу маму в ещё не занятый угол, где она помогает мне навести последние штрихи моего образа, прежде чем присоединиться к мужу и детям. Когда она отходит на пару шагов, чтобы достать лак для волос из своей сумочки, лежащей на свободной парте, я вижу, как в нашу сторону движется парочка знакомых раздолбаев, явно не заметивших присутствия моей матери. Шикарно. Разумеется, для полного счастья мне только их и не хватало! — Ой, вы только посмотрите, наша звёздочка готова! Афиши уже развесили? — гундосит Кевин слева от меня. — Эй, королевишна, твоя семья продала дом, чтобы купить тебе это платье? О, как это мило! Но не переживай, зато сегодня ты будешь самой хорошо одетой лохушкой в школе. — Классное платье, — одобрительно свистит Дилан. — Знаешь, не будь ты такой стервой, я бы, может, и вправду пригласил тебя на выпускной. И кое-что ещё бы с тобой сделал... — Фу! С кем — с ней? — кривится Кевин. — С этой нашей артисточкой? Вставай в очередь за Брауном. — Здравствуйте, мальчики! — моя мать появляется рядом так неожиданно, что Луиджи аж вздрагивает. — Здра... здрасьте, миссис Лаундж, — хмуро мямлит он. — Как поживаешь, Кевин? Синяки зажили? — напускная забота в её голосе сочится желчью, и я ощущаю злорадное облегчение оттого, что холодный тон, который мама обычно бережёт исключительно для нас с Кором, сейчас направлен на того, кто его по-настоящему заслуживает. Кевин мрачно хватает за плечо Дилана и молча уводит его в сторону. Мама поворачивается, обращаясь ко мне: — Давно это продолжается? Я отмахиваюсь: — Не бери в голову. Двери снова распахиваются, и на этот раз в аудиторию влетает Том. — Отвали от меня со своим колетом! Я это не надену! Следом за ним в дверях показывается миссис Браун с чем-то в руках, напоминающим золотистую жилетку из грубой плотной ткани. Я не могу не отметить — Том выглядит бесподобно: на ногах сине-серые штаны-бричзы, заканчивающиеся высокими кожаными сапогами, сверху парчовый дублет с застёжками-верёвками и вышитым на груди гербом Монтекки. Золотисто-каштановые волосы вьющимися прядями изящно падают ему на лоб. "Ромео, как мне жаль, что ты Ромео!" — Похоже, у всех нервы сдают... — тихий мамин шёпот касается моего слуха. Я закусываю губу. — Убери эту шпагу! Чёрт тебя дери, я Ромео, а не Джек Воробей! Мама, я не надену этот сраный колет — мне и так жарко! Вопли Тома эхом резонируют по всему помещению. Приковав к себе всеобщее внимание, миссис Браун стыдливо озирается по сторонам, а Том срывает с рук кожаные перчатки и в сердцах швыряет их на парту. — Я вообще не буду играть! С хера оно мне всё сдалось! Заебало всё! За-е-ба-ло!!! Том садится на парту, опустив ноги на стул, и обхватывает голову руками. Кевин громко гогочет: — Ой, кажись, наш сладкий мальчик сейчас расплачется! Том вскидывает голову и рявкает: — Заткнись, тупорылый! На себя бы взглянул — штаны, небось, мама скотчем приклеивала, чтобы налезли на твой жирный зад? — Чё сказал? Я жестом показываю маме идти в зал. — Дальше я справлюсь, — шепчу я. — Вот поэтому я и не хотела, чтобы ты с ним общалась, — шипит она, проходя мимо, смерив Тома и миссис Браун презрительным взглядом. Том озадаченно хмурится на мою маму, а затем поворачивает голову и видит меня. Я вижу, как с его лица сходят все краски. — Боже.., — растерянно выдыхает он. Я подхожу к ним и приветственно киваю миссис Браун, стоящей неподалёку от Тома с видом великой мученицы. Та в ответ поджимает губы, силясь не расплакаться. — Том, давай выйдем ненадолго? — мягко предлагаю я. Он моментально спрыгивает на пол и послушно следует за мной. Я вижу, как миссис Браун за его спиной благодарно трясёт головой. Когда мы оказываемся в тёмном пустом коридоре, куда доносятся тихие переговоры находящихся в аудиториях людей, я осторожно беру Тома за руку: — Как ты? Его рука дрожащая и холодная. Он с трудом сглатывает и потрясённо выдыхает: — Господи, Ким, какая же ты красивая. Ты охрененно выглядишь. Я чувствую, что начинаю смущаться. Было время, когда больше всего на свете мне хотелось услышать от него эти слова. Но теперь это не приносит мне ничего, кроме неловкости и растерянности. — Спасибо, — выдавливаю я. — Ты тоже сегодня не промах. Я хочу рассмешить его, хочу развеять напряжение между нами, чтобы мы оба перестали нервничать и нам снова стало легко, но не могу найти слов. Я не смогу сделать так, чтобы разонравиться ему, и это убивает меня. И это платье... Теперь я понимаю, что Шейн, как обычно, в очередной раз сделал меня центром внимания. Том с утра звонил мне, чтобы предложить платье, которое смогла достать миссис Браун, и мне пришлось отказаться. Теперь же, ловя на себе восхищённые взгляды незнакомых людей, завистливые — одноклассниц, и жадный — Тома, я почти жалею об этом. — Если ты не хочешь выступать, я могу поговорить с Ше... с директором, — тихо предлагаю я. — Скажу, что я плохо себя чувствую. Он не станет нас заставлять. — Нет-нет, — Том мотает головой. — Прости меня, меня просто мать с утра выбесила чем только можно, я сорвался. Всё хорошо, мы выступим. Я готов. Я испытующе смотрю на него. — Уверен? — Как никогда. *** Семнадцатый номер. Я стою в одиночестве за ограждением, позади сцены, скрытая ото всех гигантским чёрным занавесом, и смотрю на листок со своим номером. Следом наш с Томом. Я поднимаю взгляд и вижу в левом ряду посередине свою семью. Сегодня актовый зал заполнен людьми до отказа: повсюду фотографирующие родители, смеющиеся дети, наводящие порядок учителя. Я ухмыляюсь, наблюдая за тем, как Луиджи на сцене то и дело наступает на ноги Дилану и забывает слова. Я просмотрела уже несколько выступлений от нашей школы и должна признать, некоторые мои одноклассники подготовились весьма прилежно. Моника поставила отличную сцену самоубийства, и всё бы было идеально, если бы, выходя на сцену, высоченный Марк не ударился головой о верхний край арочной опоры, — сцену ему пришлось доигрывать с хлещущей из носа кровью, что придало выступлению трагизма и красочности. У Сэма посреди сценки выпадает из кармана телефон, но зато он так убедительно играет отца Джульетты, что на эту маленькую неприятность не обращают внимания. Парочка участников от других школ показывает впечатляющую сцену примирения враждующих семейств. Но эти кретины побили всех. Выбрав сцену битвы Меркуцио и Тибальда, они с самого начала так упоённо принялись за обоюдное месилово, что по прошествии десяти минут зал так и не понял, кто из них двоих Меркуцио и почему у этого толстого мальчика на голове корона из "Бургер Кинга". Кевин явно путал реплики, заменяя слова лишним взмахом кулаками в сторону напарника. У Дилана в разгар битвы ломается меч, и он начинает драться ногами; Кевин в очередной раз забывает слова и несётся на Дилана со словами: "Умри, падла!". Зрители уже надрывают животы от смеха, и даже чопорные судьи, сидящие за столом в первом ряду, старательно прячут улыбки за листами с оценками. Рядом со мной колышется занавеска, и из-за неё выныривает весёлый Шейн. Он приобнимает меня сбоку и слегка отодвигает портьеру для лучшего обзора. — Может, эти парни со свистом провалятся по всем пунктам, но за годовую по литературе я им точно влеплю "Отлично!", — смеётся он. — Боже, что за клоуны! Я прижимаюсь к нему чуть ближе. Одно его присутствие, один его запах заставляет моё тело расслабиться и отпустить напряжение. Шейн целует меня в макушку, а затем слегка отстраняется, чтобы окинуть меня оценивающим взглядом. Пока его глаза медленно проходятся по мне сверху вниз, останавливаясь на каждом сантиметре моего тела, на изгибах платья, я успеваю почувствовать себя совершенно голой. По его хищной ухмылке я понимаю, что ему нравится то, что он видит. Его рука мягко движется вверх по моей шее, берётся за подбородок, заставляя меня вскинуть голову. — Ты в нём ещё прекрасней, чем я представлял, — тихо рычит он, целуя меня в губы. Ощутив, как у меня подогнулись колени, он отстраняется, крепко придерживая меня за талию. — Ты в порядке? — спрашивает он, вскинув бровь. Я виновато улыбаюсь: — Прости. Я и так дико нервничаю, а ты ещё добавляешь ощущений, так что в сумме мне вообще крышу сносит, видимо. — Всё понял, — Шейн уверенно ставит меня на ноги с самодовольной улыбкой. — Займёмся разрыванием этого платья после того, как ты выступишь. — Наслаждаясь моим диким смущением, он добавляет шёпотом на ухо: — Жду вас сегодня у себя в кабинете, мисс Лаундж. Я пылаю под его нахальным смеющимся взглядом, когда он отпускает меня, заслышав приближающийся топот ног. К нам залетает запыхавшийся Том. Завидев Шейна, он резко и высокомерно отворачивает голову в сторону, словно на его месте стоит что-то, недостойное его внимания. — Ким, они уже выступили, сейчас нас объявят. Готова? — спрашивает он, в нервном напряжении машинально схватив меня за руку. Я слышу, как скрипнули зубы Шейна. Я молча киваю. Том ободряюще стискивает мои пальцы и отбегает на семь шагов в сторону, чтобы выйти со мной на сцену из разных углов. Шейн подмигивает мне и легонько касается моего локтя: — Не переживай, всё будет хорошо. Удачи, солнышко. Я прожигаю глазами его спину, пока он спускается вниз и идёт по направлению к судейскому столу. Разумеется, Шейн не может участвовать в голосовании, но сидеть рядом и подглядывать за выставляемыми оценками ему никто запретить не может. Словно чувствуя на себе мой взгляд, он вдруг оборачивается и тепло улыбается. С моей груди будто спадают невидимые путы. Он здесь, он рядом. Человек, которого я люблю больше всех на свете, будет со мной. Всё будет хорошо. — Номер восемнадцать. Томас Браун и Кимберли Лаундж. Сцена на балконе. Я улыбаюсь в закрытую портьеру, сжимая кулаки. Поворачиваю голову к Тому, желая приободрить его, развеселить, показав язык, сказать, что мы справимся... Том смотрит на меня так, словно видит призрака. Лицо белее снега, глаза широко распахнуты, на лице читается нескрываемый ужас и потрясение. — Солнышко? — еле слышно выдыхает он. И занавес поднимается.