Дьявол у доски

Жила-была на свете Обычная Джульетта. Ничем не выделяясь, Жила себе жила. Махнув на сказку эту, Прошла мимо Ромео, Прошла мимо Ромео И к Дьяволу ушла. *** А я ведь до сих пор не знала, что такое настоящий паралич. Я стою на месте, не в силах пошевелиться. Моё тело застыло, заморожено, законсервировано в маленьком промежутке вечного ужаса, который жалит в самое сердце острой иглой, наподобие тех, какими обычно делают биопсию костного мозга. Грубая, длинная, с толстыми стенками. Кажется, что тяжёлая драпированная ткань занавеса поднимается уже целую вечность, и в этой болезненной вечности я могу видеть всё: его шок, боль, растерянность и молчаливое, убийственное осознание. Теперь Том понял. Когда портьера отодвигается, в глаза бьёт резкий свет. Когда на нас оказываются направлены сотни глаз сидящих в зале зрителей, я смотрю только на Тома и истово молюсь, чтобы он не ушел, бросив всё к чертям собачьим, ведь сейчас — как никогда — ему это так легко. Прошу тебя, не делай глупостей! Пожалуйста, не устраивай никакой сцены кроме той, что нам предстоит сейчас сыграть! Я ощущаю себя в странном подобии защитной капсулы: слух направлен не на внешние звуки, а на полифонию, бушующую внутри моего организма. Собственные вдохи и выдохи грохочут в сознании с мощью накатывающей лавины, бешеный пульс и ритм сердца подобны неистовой барабанной дроби. Я смотрю в зал и вижу маму и папу, сидящих рядышком друг с другом в левом ряду, вижу несмелые улыбки на их лицах, замерших в ожидании моего триумфа. Я вижу Кора и Алию, ёрзающих на стульях по бокам от родителей, вытягивающих шеи, чтобы увидеть меня. На судейский стол я посмотреть не смею. Знаю, что если увижу его, то рассыплюсь на мелкие кусочки. В голове бьёт гонг, словно в сознании разбушевался самый настоящий шторм, ком в горле достиг таких размеров, что мне приходится дышать через рот. Секунды бьют в такт ритму моего останавливающегося сердца... И тут Том лучезарно улыбается залу и выходит на середину сцены. Я внимательно слежу за каждым его движением, и не могу отыскать в его игре ни малейшего намёка на буйство чувств, которое потрясло его буквально минуту назад. Его речь пламенная, голос не дрожит, не срывается, движения отточенные и уверенные, — это превосходит любую репетицию. — О, по рукам! Теперь я твой избранник! Я новое крещение приму, Чтоб только называться по-другому. Они даже не догадываются. Его нежная улыбка, такая лёгкая и таинственная, когда Том ловит мою руку, предназначена не мне. Том в упор смотрит на мой лоб, на точку, что между бровями, на переносицу, на левый висок, избегая прямого зрительного контакта. И я знаю причину, ведь в его глазах я вижу пламенеющую боль. И мне бы смутиться, но я испытываю к нему жгучую благодарность за то, что он смог справиться с собой и не выставил напоказ мою тайну, за то, что он играет так правдоподобно и так возвышенно воздушен, что кто-то в зале начинает ахать, а на задних рядах какие-то девчонки из средней школы вскидывают в руках плакат: "Браун — ты лучший!". Я подыгрываю ему, потому что это заставляет отрешиться от реальности. Если сейчас занять свои мысли предстоящими действиями и речью, мне не надо будет думать о том, что теперь Том Браун в курсе, что я люблю Шейна Дэвидса. И я играю свою роль на "отлично". Я улыбаюсь, кружусь и грущу на пару с несуществующей луной. Я самая кроткая Джульетта из всех, что мог придумать мир. Зал должен быть доволен, судьи должны быть довольны, Шекспир должен был быть доволен. Том так близко, кажется — протяну руку — смогу коснуться его щеки, заставить забыть об этой ужасной догадке и взглядом успокоить его: Ты ведь не понял это, правда? Это ложь. Тебе показалось... Я читаю монолог про высокую, неприступную ограду, которая застит стеной проход ко мне. Ограда эта — мои родители. — Не попадись им только на глаза! Том подходит на шаг ближе, и тут происходит неожиданное. Он смотрит мне в глаза. Смотрит с такой болезненной решимостью, как если бы от этого зависела вся его жизнь. И дальше идёт не по плану. Том хватает меня за локти и приближает к себе, я слышу его жаркий шёпот, ставший едва различимым из-за стука крови у меня в ушах: — Меня плащом укроет ночь. Была бы Лишь ты тепла со мною. Если ж нет, Предпочитаю смерть от их ударов, Чем долгий век без нежности твоей. А затем он меня целует. *** Темнота. Ещё один краткий миг вечности окутан тьмой. Мои глаза закрыты, меня бьёт истерика: я не могу понять, что происходит, не могу взять контроль над ужасом, что творится со мной. Моё сознание отчаянно вопит, пытаясь вырваться за пределы тесной, душной черепной коробки. Нет, нет, нет! Боже, только не это, пожалуйста! Почему? Я не чувствую ничего. Я не чувствую ничего, кроме прикосновения горячих полуоткрытых губ Тома к моим губам. Что это за звук, похожий на оглушительный фейерверк вдалеке? Рукоплескания. Они воют, свистят и аплодируют. Я не хочу открывать глаза — мне чертовски страшно сделать это. Я хочу провалиться под землю, исчезнуть, раствориться в воздухе и оказаться в другом месте, где всё происходящее здесь окажется лишь беспокойным, нереальным сном. А если так не получится, я хочу умереть. Том отрывается от меня, глядя на меня с бессилием. Кристально серые глаза пытают бешеной, слепой злостью, притихшей, на грани ненависти. Не обращая внимания на окрики и овации, не почтив зрителей и судей поклоном, Том широким шагом пересекает сцену и толкает чёрную дверь, ведущую в коридор, оставив меня на помосте в одиночестве. Я медленно поднимаю голову, стоя к залу боком, с моих глаз вот-вот готовы сорваться слёзы. Мои руки трясутся, обнажая лишь верхушку айсберга панической растерянности, волнами обрушивающейся на всё моё тело. Но никто не обращает внимания: вероятно, они расценивают это как удачное дополнение к моему образу. — Благодарим мисс Лаундж и мистера Брауна за замечательное выступление! — на лице одной из судей играет вежливая улыбка. Я смотрю на неё как сквозь туман. Позади неё кто-то стоит, кто-то, до белизны костяшек сжавший руки на спинке свободного стула, но я не в состоянии поднять взгляд на дюйм выше, просто не могу. Мне видна лишь его фигура, застывшая в неподвижности, его серый приталенный пиджак, золотые запонки на рукавах и эти стиснутые в кулаки пальцы. Я снова встречаюсь глазами с доброжелательной судьёй и сдержанно киваю ей. Каким-то чудом нахожу в себе силы сделать лёгкий поклон, а затем мгновенно разворачиваюсь и быстро покидаю сцену, исчезнув вслед за Томом. *** Коридор давит со всех сторон. Стены сужаются, теснят меня, зарывая в жуткой клаустрофобии. Приступ паники заставляет на время потерять чувство ориентации в пространстве, но как только мне удаётся различить вдалеке быстро удаляющуюся фигуру Тома, сворачивающую за угол, я перехожу на бег. Мои туфли стучат по школьному линолеуму, эхо отражается от пустых стен, заполняя всё пространство сотрясающим воздух гулом. Сворачиваю за поворот, почти догнав Тома, и залетаю в пустую аудиторию вслед за ним. Это кабинет музыки. Том швыряет на фортепиано свой дублет, сорванный с груди ещё на ходу в коридоре, и остаётся в рубашке. — Твою мать! Он сваливает с учительского стола всё, до чего только может достать, пинает ногами парты и мусорную корзину, опрокидывает стулья и, обессилев, хватается за волосы. — Том, — слёзно умоляю я, стоя в проходе. Он оборачивается ко мне. В его глазах полыхает болезненное безумие. — Так вот как оказалось, да? — я не узнаю его голос, дрожащий, искажённый от страдания и горечи. — Ты с мистером Дэвидсом... — Том, прошу тебя... К моему ужасу, Том начинает смеяться. Волосы у меня на затылке встают дыбом, когда я слышу этот лающий, сардонический смех, от которого хочется спрятаться, закрыв уши. — Я должен был догадаться, чёрт меня раздери... Вся эта его больная ревность, когда он видел мои рисунки... То, как ты его защищала. Солнышко, твою налево! Ну, конечно. Какой я дурак... Я быстрым шагом подхожу к Тому, чтобы перехватить его руку, которой тот уже потянулся за вазой с искусственными цветами. Едва я касаюсь его, как Том вздрагивает и отшатывается, словно я дотронулась до него раскалённым железом. — Ты... — Том с трудом сглатывает, глядя на меня, широко распахнув глаза. — Ты выбрала его? Ты... с ним встречаешься? Спишь с ним? Я не знаю, что ему ответить. Я могу чувствовать его боль и отчаяние, могу понять его состояние, но не могу подобрать слов, чтобы успокоить его и сделать так, чтобы ему стало легче. Разве он поймёт всю сложность наших с Шейном отношений, разве я смогу убедить его, что такая любовь не менее естественна и правильна, чем любая другая? Не дождавшись ответа, Том кивает самому себе. Его глаза, смотрящие на меня с бессильной яростью, наполняются слезами. — Я люблю тебя, Ким, — тихо выдыхает он, смотря на меня в упор. — Всегда любил. С того самого момента, как мы поцеловались в сарае... Я чувствую, как по моим собственным щекам текут слёзы, и могу лишь молча мотать головой. — Том... Боже, замолчи! Если бы ты знал, как мне жаль... Но я тебя не люблю, не люблю, понимаешь? — Я знаю, что был ублюдком, — Том кусает губы, и по его левой щеке скатывается слеза. — Я не хотел признавать, что влюбился в тебя, я боялся, я... стыдился. Я был уродом. Я знаю, что не заслужил тебя. Когда ты сказала, что у тебя кто-то есть, я чуть рассудок не потерял от ревности. Но знаешь, это бы я ещё пережил... Он стискивает зубы. — Но узнать, что ты... С НИМ! Знать, что этот мудак совращает тебя... Ко мне наконец возвращается голос: — Том, ты не представляешь, как мне жаль, что всё так получилось. Меньше всего на свете я хочу тебя ранить. Ты мой лучший друг, единственный друг, и я... Том берёт меня за плечи. Касание очень осторожное, легче слабого ветерка: — Я не могу быть тебе другом, Ким. Я слишком сильно люблю тебя. Я смотрю ему в глаза и делаю глубокий вдох. Сейчас предстоит самое сложное. Голос ровный, тон беспрекословный: — Я знаю. Прости, Том, мне правда очень жаль. Но ты опоздал. Пару секунд он потерянно смотрит на меня, а затем его руки безвольно падают. Он отходит от меня на шаг с безучастным видом. В этот момент позади нас раздаётся леденящий душу голос: — Недорепетировали, ясно. Не буду вас перебивать, голубки, обжимайтесь дальше. Я резко оборачиваюсь, но дверь уже захлопнулась. — Шейн! — в отчаянии кричу я ему вслед. Тишина. Господи, что не так с этим днём? Почему сегодня всё рушится?! Я поворачиваюсь к двери. Едкий голос заставляет меня обернуться. — Давай-давай, беги за ним! — Том стоит у окна, скрестив руки на груди и глядя на меня с холодной отстранённостью. — Догони этого извращенца и скажи ему, что можно вычёркивать Тома Брауна из списков соперников. А когда он отдерёт тебя на столе в учительской, можешь смело тянуть ему свой табель за оценкой. Ты потом только скажи мне, сколько он тебе поставил. Всё, больше не могу. Я в сердцах хлопаю рукой по деревянной поверхности стола, заливаясь слезами: — Чёрт возьми, Том! Что с тобой не так? На какой-то момент мне кажется, что он вот-вот готов сорваться с места, чтобы оказаться рядом. Обнять, утешить, сказать, что мы справимся. Мы решим любые вопросы, даже этот, потому что вместе прошли через многое. Мы найдём способ остаться друзьями, не искалечив друг друга... Но рывок Тома остаётся без продолжения. Я качаю головой и ухожу. Когда я оказываюсь у двери, слышу его голос с привкусом желчи и безысходности: — Я ненавижу тебя, Кимберли Лаундж. *** Мне некогда заниматься самокопанием, я не могу дать себе право расклеиться, думая о Томе Брауне, думая о том, что моя жизнь была бы в тысячу раз счастливей, если бы в этот грёбаный день меня бы просто не оказалось в школе. Мне надо найти его, срочно. Я не могу потерять ещё и Шейна. Я замечаю его на подходе к общей площади, когда он быстрым шагом пересекает двор и идёт мимо спортивного комплекса. Впервые кляну своё шикарное платье, в котором так неудобно бежать. Во второй раз за день бегу за мужчиной. В третий раз вытираю слёзы. Толкаю дверь чёрного входа, и нос к носу сталкиваюсь с миссис Тот, едва не толкнув её на ступени школьного крыльца. Рыжеволосая завуч неловко отскакивает на своих высоких каблуках и смотрит на меня, недовольно поправляя очки одной рукой: — Лаундж, у вас кто-то умирает? Куда вы несётесь? — Простите, — не глядя на неё бурчу я, не намереваясь продолжать разговор, однако её ладонь крепко хватает меня за локоть, заставив на время остановиться. — Вы прекрасно выступили сегодня с Томом, — от неё пахнет духами с тяжёлым цветочным ароматом, слишком зрело-тошнотворным для её возраста; он проникает в мою голову, заставляя горло сжаться от рвотного позыва. — Кажется, судьи готовы высоко оценить ваш номер. Я сама с удовольствием посмотрела на вас... — Тон голоса миссис Тот меняется, когда она замечает, что на мне лица нет. — Кимберли, вы плакали? Я вытираю слёзы большим пальцем, глядя на боковую колонну переднего фасада здания, увитую цветастой лианой из воздушных шариков. — Перенервничала, — всхлипываю. — Простите, миссис Тот, но, если вы не возражаете, я бы хотела немного побыть одна. — Ну, конечно, — удивлённо пожимает плечами миссис Тот, убирая руку. — Смотрите, Кимберли, если вам понадобится помощь, смело обращайтесь ко мне. — Спасибо, — толком не попрощавшись, я ковыляющей походкой направляюсь вперёд, и только когда поворачиваю за здание школы, удостоверившись в том, что миссис Тот не наблюдает за мной с крыльца, перехожу на бег. Ныряю под кленовый ствол, пересекаю пустующий физкультурный комплекс и выхожу через заднюю дверь. Я замечаю его на парковке. — Шейн! — кричу я чётко прорисованному силуэту, лавирующему среди множества припаркованных автомобилей. Он не оборачивается. Тогда я бросаю к чёрту свои туфли и бегу босиком ему наперерез, пока он не успел добраться до своей машины... пока не уехал... — Стой! — я вцепляюсь в полу его пиджака, когда он успевает открыть водительскую дверь, и тяну его назад. Шейн яростно оборачивается: — Уйди, Ким. Клянусь, тебе лучше сейчас оставить меня в покое! Его голос подтверждает слова: низкий, рычащий, угрожающий, он чуть не срывается от гнева. Но я и не думаю его отпускать. — И что ты собрался делать? Просто возьмёшь и вот так уедешь посреди соревнования? Ты директор, забыл? Куда ты вообще собрался? — Подальше отсюда, — сквозь зубы цедит Шейн. — Миссис Тот прекрасно справится без меня. Отпусти мой пиджак, Ким! — На что ты злишься? — я чувствую, как поверхность щёк снова становится влажной от слёз. — Скажи мне! Неужели после всего, что ты знаешь обо мне и моих чувствах к тебе, ты поверил, будто между мной и Томом что-то есть? — О, прекрасно увидел, что вы там вдвоём нарепетировали, и мне хватило, спасибо! — Шейн, прошу тебя, не будь глупым! — ТЫ ЛЖЁШЬ МНЕ! — Я не лгу! Я никогда тебе не лгу! Я люблю тебя! — Ким, отпусти меня. Живо! — Нет, Шейн, прошу тебя... И он ударяет меня. Пощёчина выходит такой силы, что я с криком отлетаю на метр и наверняка бы упала, не удержав равновесия, если бы за моей спиной не оказался соседний автомобиль. Время застыло. Я стою с опущенной головой, ухватившись рукой за щёку, которая горит так, словно к ней приложили раскалённый утюг, и тяжело дышу, сотрясаясь от беззвучного плача. — Господи, о нет... Потрясённый голос Шейна. Мгновение — и его руки обхватывают меня так крепко, что мне нечем дышать. Моя голова оказывается у него на груди, его дрожащие пальцы гладят меня по лицу, волосам; губы лихорадочно целуют мои щёки и губы. Его колотит, как во время припадка. — Детка, прости меня, прости, я не хотел... — его речь жаркая, сбивчивая, голос низкий и до смерти встревоженный. Я кладу ладонь ему на плечо и утыкаюсь лицом ему в грудь. — Ничего, я люблю тебя, — шепчу я. — Я не хотел... я случайно... — Я знаю. Шейн рвано выдыхает воздух и прижимается губами к моей макушке, так крепко обхватив руками мой затылок и спину, как если бы он боялся, что я сейчас убегу. — Ты самое дорогое, что у меня есть, — в исступлении шепчет он, его сиплый голос мягко касается моего уха. — Я настолько сильно люблю тебя, что теряю над собой контроль. Прости меня, любовь моя, этого больше никогда не повторится. Я верю тебе — во всём — верю от первого до последнего слова. Прости... Он медленно качает меня в своих объятиях, а я вытягиваю руки и обнимаю его в ответ. *** Ведь Дьявол был хороший, Любил её без края. Он был немножко грубый И крайне одинок. Одно лишь страшно было: Ему не видеть Рая. Ему не видеть Рая — Там Дьявол не игрок.