Дьявол у доски

— Ким, вот ты где! Мы уже тебя обыскались. Сидя на широкой скамейке напротив школьного крыльца, я вижу, как ко мне подходят брат, отец и мама, держащая за руку Алию. Двор постепенно наполняется выползающими наружу людьми: родители, старшеклассники, учителя из других школ — всё смешалось в невообразимую кучу, пёстрой толчеёй окружившую площадку перед входом и школьный стадион неподалёку. У всех на лицах широкие улыбки, студенты смеются и бурно обсуждают прошедшие соревнования. Кор торжественно подходит ко мне и с гордой улыбкой вручает небольшой букет белых роз и миниатюрную медаль на серебристой подвеске. — Это тебе, — радостно сообщает он, протягивая приз. Его лицо сияет. — Заслуженное второе место. Жаль, что ты не осталась на церемонию вручения наград, Кевин Луиджи на поклоне так эпично споткнулся на лестнице! — Если ты будешь смеяться над неудачами других, Кор, то когда-нибудь люди станут смеяться над тобой, — отец появляется вслед за Кором и подаёт мне руку, помогая встать на ноги. — Как дела, детка? Почему ты убежала после выступления? Ты нехорошо себя чувствуешь? Я слабо улыбаюсь ему и мотаю головой. — Нет, пап, всё в порядке. Просто... Просто боялась, что расплачусь у всех на глазах. — ... перенервничала, наверное. Захотелось выйти и подышать свежим воздухом. Отец сжимает моё плечо, подталкивая меня к парковке. — Прекрасное выступление, дорогая, — в его голосе слышится гордость. — Вот уж никогда не думал, что в моей старшей дочери обнаружится такой талант. — Сказано это было от сердца, и, видимо, отец понятия не имеет, что его слова задевают меня. — По мне, так пятая школа не показала ничего такого особо выдающегося, чтобы заслужить первое место. Но, возможно, я необъективен. Мы подходим к машине, и отец открывает передо мной дверь пассажирского сидения, рядом с водительским. — Только не пойми неправильно мою похвалу и не вздумай бросать адвокатуру ради театрального, — шутливо журит он, грозя мне пальцем. Я улыбаюсь и сажусь в машину. Кор и мама с малышкой на коленях устраиваются на заднем ряду. От мамы веет ощутимым холодом, и не думаю, что сейчас я настолько смелая, чтобы встретиться с ней взглядом. Я глубоко выдыхаю и застёгиваю ремень на кресле, благодаря небеса за то, что это кошмарное утро наконец осталось позади. Едва мы трогаемся с места, Алия вспоминает, что забыла свой голубой воздушный шарик в актовом зале и начинает плакать и капризничать. Минут пять уходит у нас всех на то, чтобы успокоить её, но остановить истерику окончательно удаётся, когда Кор выбегает из машины, подбегает к незнакомой девушке из другой школы, которая держит шарик, описывает ей в красках нашу трагедию и возвращается назад, держа в руке жёлтую победу на верёвочке. — Каждой бочке затычка, — презрительно фыркает отец, быстро выруливая со школьной парковки, пока кто-нибудь снова не вспомнил о том, что ещё могло быть оставлено в актовом зале. Я слегка поворачиваю голову в его сторону: — Ладно, пап. Он всех нас спас. — Твой брат — цирковой клоун, — упрямо возражает он. — Когда он вышел на сцену получать за тебя награду, я чуть со стыда не сгорел. Паясничал, как шут придворный. — Папа, я просто кланялся, — подаёт голос Кор. — Они хлопали не тебе! И если "кланяться", в твоём понимании, означает посылать всем воздушные поцелуи, то на День рождения я куплю тебе толковый словарь. Какой из тебя вырастет мужчина? Рисуночки, кисточки, красочки, шуточки, галстучки... Не сын, а девка, какая-то. В салоне повисает неприятная тишина. Ей-богу, с этой семейкой, что на вулкане: никогда не знаешь, когда бомбанёт. Только что всё было распрекрасно, а теперь напряжение между отцом и братом становится таким плотным, что кажется, протянешь руку — и она ударится о твёрдый воздух. — Кларисса, не покупай ему больше узкие джинсы. Ещё раз увижу, что он ходит в чём-то подобном — отправлю его в интернат с военной подготовкой. Не хватало мне ещё, чтобы люди говорили, что у меня в семье растёт чёрт знает что. — Мама, а папа сказал слово на букву "Ч"! — радостно сообщает Алия. — Ты слишком строг с ним, Грегор, — звенящим голосом отвечает мама. — Оставь ребёнка в покое, он ничего не сделал. Лучше посмотри, во что вылилось воспитание нашей старшей дочери. Меня пробирает морозный холод. Я сцепляю пальцы в замок и отворачиваюсь к окну. Отец не замечает перемены. Он переставляет руки на руле, чтобы заехать во двор. — Наша Ким сегодня утёрла всем нос. Лично я был горд за неё. Выступление получилось фееричное. — И поцелуй тоже... — холодно замечает мама. Я сглатываю. — Ну, да, — пожимает плечами отец. — Сыграли на славу. Зато с таким чувством, что никто не ожидал, и залу понравилось. — Ты читал пьесу, Грег? Ромео не целуется с Джульеттой в сцене на балконе! Он даже рядом с ней не стоит. — Ну и что, Клэр! Считай, современная интерпретация. Судьи оценили. Видела, у одного аж стакан в руках треснул? Господи, как я хочу, чтобы они прекратили пререкаться! — Это был их директор, — слова мамы ледяными озёрами заполняют мои лёгкие. — И судя по тому, что я видела, их с Томом импровизация ему очень не понравилась. Я еле слышно выдыхаю через рот, стараясь не поддаваться панике. Поднимаю глаза и встречаюсь с встревоженным взглядом Кора в отражении зеркала заднего вида. Отец отмахивается от матери, словно посчитав, что смысла затевать новый спор нет, молча ведя машину дальше, и я уже почти успокаиваюсь, когда он вдруг спрашивает: — Ким, мне показалось, или тот мальчик, с которым ты выступала, к тебе неровно дышит? — он заговорщически улыбается, косо глядя в мою сторону. Кор на заднем сидении громко смеётся. У меня в горле что-то застревает. Паника бьёт в виски, руки снова начинают трястись. Я почти собираюсь открыть рот, чтобы глупо попросить его повторить вопрос, выиграв немного времени на обдумывание полноценного ответа, как меня вдруг опережает резкий мамин голос: — Прекрати, Грег. Он совершенно не подходит Ким, ты что, не видишь? Ей надо окончить курс с отличием и все силы бросить на поступление, а не забивать себе мозги мальчиками! Стоя в ожидании перед светофором, отец стучит кончиками пальцев по рулевому колесу и выгибает бровь: — Не знаю, мне он показался очень достойным молодым человеком... — Ты в курсе, что её одноклассница скоро родит от него ребёнка? — Мама, а как это — лодит лебёнка? — Не сейчас, Алия! Кор бьётся в дверцу: — Остановите, я сойду! Отец задумчиво проводит рукой по гладко выбритому подбородку. — Так это тот самый парень? — хмыкает он, долго размышляя о чём-то. — Не возьмусь судить, но знаешь, дорогая, каждый может наделать в жизни ошибок, особенно в молодости. Чего только в жизни не случается, правда? Остаток папиной речи заглушается гулом крови в моих ушах. Как и гневный ответ мамы. Как и вся дальнейшая поездка до дома, которая стирается из моей памяти, поскольку я вдруг ощущаю себя напрочь выпавшей из этой жизни. Давно забытые воспоминания накрывают ураганом. В голове снова возникает ощущение липкого детского страха, образ обезображенной временем старухи, отвратительный запах её немытого тела и грязных одежд и тот дребезжащий скрипучий голос, который когда-то давным-давно на заполненном людьми летнем развале поведал мне то, что оказалось пророческим. ...и будет парень достойный любить её... *** После выходных, прошедших настолько плохо, насколько это вообще представляется возможным, сидеть на литературе в окружении галдящих одноклассников представляется мне роскошным подарком с неба. Два дня мы с Кором почти не спали из-за ночных скандалов родителей, против воли вслушиваясь, как по кухне летает посуда, как ругается отец и кричит мать. Мы не знали, что было предметом их споров, но догадаться было нетрудно — по дому разносились взаимные обвинения в неверности. Когда громкость истерик превышала всякие допустимые границы, мне приходилось идти в их спальню и переносить плачущую от испуга Алию к себе. Ссоры заканчивались глубокой ночью, практически под утро, и тогда кто-то из них открывал дверь в нашу комнату и долго стоял в дверном проёме, проверяя, спим мы или нет. О сне я могла только мечтать, но, крепко прижимая к себе Алию, я лежала с закрытыми глазами и делала вид, что сплю. Уверена, что Кор делал так же. А сегодня утром я вышла к завтраку и увидела, как мама подметает в совок осколки разбитого сервиза, подаренного ей бабушкой на десятую годовщину их с папой свадьбы. С ней творилось что-то не то. Уже второй день она непрестанно плакала. Я заметила её красные глаза, домашний халат, одетый наизнанку; она вся сжалась и словно разом постарела на несколько лет. Когда я поздоровалась, она вздрогнула и выронила из рук щётку, которой подметала пол. Я нагнулась и помогла ей выбросить осколки в мусорное ведро. — Как ты? — спросила я тихо, стараясь не разглядывать её припухшее лицо, зная, что ей бы это не понравилось. Мама завязала мусорный мешок и выпрямилась, протерев глаза тыльной стороной ладони. — Всё хорошо, родная. Не бери в голову. Милая, собирайся в школу. Я поднялась на ноги и посмотрела на неё. — Может, скажешь мне, что случилось? Теперь она стояла у окна, обняв себя руками, закусив губу, и намеренно избегала встречаться со мной взглядом. Она никогда не доверяла мне своих тайн, не посвящала в свою жизнь, предпочитая держать меня на расстоянии, потому что всегда была слишком самодостаточной, чтобы делиться проблемами с дочерью. Но сейчас, глядя на то, с какой ранимой хрупкостью она держится на ногах, я понимаю, что-то изменилось. — Просто... — её нижняя губа задрожала, и маме пришлось резко остановиться, чтобы глотнуть воздух, а затем она покачала головой, прижав ладонь к щеке, словно это могло унять непонятную мне боль. — Просто всё рушится, Ким. Что-то остро кольнуло меня в грудь, и где-то на уровне сердца начала расползаться рваная дыра, на месте которой образовалась бездонная воронка. — Что рушится, мама? Она собиралась было ответить, и вдруг из её груди вырвался надрывный всхлип, от которого она окончательно расстроилась, потеряв надежду на то, что она сможет не сломаться. Вид плачущей мамы настолько потрясает меня своей непривычной неправильностью, что я не сразу осознаю, что это не сон. Передо мной стояла совершенно незнакомая женщина, чужая в своей неуверенности, разбитая собственным горем и впервые при мне снявшая свою извечно безжизненную маску холодной отстранённости. И я, до сих пор ничего не знавшая об этой маске, увидела, сколько на ней было трещин и сколов. Я никогда не ощущала с ней никакой пресловутой "особой связи", которая так крепко устанавливается между мамами и дочками в других семьях, никогда не пыталась помочь ей, потому что она никогда не нуждалась во мне... Но на этот раз, когда я подошла и крепко обняла её, она меня не оттолкнула. Ответ на свой так и не заданный вопрос я получила, не успев выйти из дома. Переодеваясь с братом в прихожей перед тем, как отправиться в школу, я наконец узнала причину. На улице было холодно, и мы долго копошились, молча доставая с верхних полок тёплые вещи. Уже перед выходом, надевая шарф, Кор повернулся ко мне. После двух бессонных ночей его глаза тоже выглядели уставшими. — Я приду сегодня попозже. Заскочу после школы к Кевину. Его папа два дня назад разбился на мотоцикле. У меня так сильно ёкнуло в сердце, что руки, держащие шапку, которую я собиралась одеть на Кора, застыли на полпути к его голове. — Мама тоже пойдёт со мной, — добавил он. — Хотя не думаю, что это хорошая идея. Она и так без конца ревёт. — Наверное.., — я с трудом сглотнула, — наверное, она тоже хочет поддержать... — Нет, — Кор увернулся от шапки, встав ко мне боком и покрепче завязал узел на шарфе. — Просто она была его любовницей, вот и все дела. Несколько секунд он невидящим взглядом смотрел вперёд с несвойственной ему отстранённостью, а затем толкнул дверь и вышел на улицу. Я медленно убрала шапку в коробку на верхней полке, думая о том, что в который раз забываю: моего брата никогда нельзя недооценивать. *** После контрольной по физике, лабораторной по химии и сдвоенного занятия по истории в душном классе миссис Гиггс, последний на сегодня урок литературы явился для нас всех отдушиной. Весь урок класс бурно обсуждает с Шейном прошедшее выступление, все смеются, ругают выступления других школ, а Шейн комментирует наши выступления и под конец урока диктует каждому предварительную итоговую оценку за курс. Урок проходит незаметно и довольно легко, если не принимать во внимание, что мы с Томом весь день не разговариваем, сидя по разные концы класса, а одноклассники уже заклеймили за нами статус "жениха и невесты", о чём они не перестают нам напоминать при каждом удобном случае. — А почему это наши молодожёны сегодня такие сердитые? — толкает меня вбок Кевин, проходя мимо ряда парт, когда звенит звонок на перемену. — Не смогли согласовать медовый месяц? Он глупо хохочет собственной шутке, скрываясь за дверью. Том беспорядочно сбрасывает вещи с парты в свой рюкзак и вылетает вслед за Кевином с очевидным намерением надрать ему уши. Как обычно, я копошусь дольше всех, чтобы остаться в классе последней. Когда шаги одноклассников стихают в коридоре, Шейн встаёт из-за парты и не спеша подходит ко мне. Положив ладонь на мой подбородок, он заставляет меня слегка задрать голову, и медленно и осторожно целует в губы. Малахитовые глаза слегка загораются, встретив мой ответный взгляд. — Как ты? — тихо спрашиваю я, обнимая его. Когда он не отвечает, я отстраняюсь, чтобы посмотреть на него. Он тревожно кусает левую щёку изнутри, на хрупкой коже у него под глазами видны проступившие голубоватые прожилки вен. Сдаётся мне, не только у меня были бессонные выходные. — Ты до сих пор переживаешь о том, что случилось на парковке? — Я легонько провожу кончиками пальцев по его виску. — Забудь, милый, я ведь тебя простила. — Я сам себя никогда не прощу, — выдыхает он, болезненно отзываясь на мои прикосновения. — Если ты когда-нибудь сможешь... — Давай оставим это в прошлом, — я целую его в уголок губ, и он закрывает глаза. — Я не хочу, чтобы ты так изводил себя. Шейн крепче прижимает меня к себе и шепчет в ухо: — Я никогда больше не позволю себе причинить тебе боль. Боже, я так люблю тебя, Ким... — И я тебя, Шейн. — Спасибо. Это непростая благодарность — я чувствую, что она идёт откуда-то из глубин его души, и, когда понимаю это, моё сердце уходит в пятки. Это отчаянный крик одиночества, осознание того, что надежда на спасение всё-таки есть, это самое честное "спасибо" за подаренный второй шанс. *** В тот день после уроков мне требуется ещё заскочить в секретариат, чтобы распечатать обновлённое расписание изменённых занятий последнего семестра. Ввиду моей хорошей успеваемости меня освободили от кое-каких лекций и уроков физкультуры, поэтому у меня скоро появится больше свободного времени. Я тихо напеваю про себя назойливый мотив детской песенки из любимого мультика Алии, стоя перед медленно работающим принтером, когда чувствую, что рядом со мной кто-то останавливается. — Ким? — грудной женский голос заставляет меня обернуться и посмотреть на его обладательницу. — Мы можем поговорить? Сегодня на миссис Тот красная блузка в тон её большим очкам, строгая юбка и туфли. Без каблуков. Вау. Она смотрит на меня настороженно, натянуто улыбаясь кончиками губ. — Конечно, — я кладу отпечатанный листок в сканер, чтобы сделать копию. — Что вам угодно? — Я бы хотела поговорить с тобой в своём кабинете, — настойчивость в её голосе ясно даёт понять, что это скорее побуждение, чем просьба. Не нравится мне это... — Ну, мне ещё много печатать. — Ничего, я подожду. Шум работающих вентиляторов и запах свежих чернил становятся значительно ощутимей. Я намеренно тяну время с расчётом на то, что ей надоест и она уйдёт по своим делам, оставив меня в покое. Через несколько минут миссис Тот начинает нетерпеливо притоптывать левой туфлей, но никуда не уходит. Не знаю, что понадобилось от меня этой даме, но что-то мне подсказывает, разговор будет явно не из приятных. Когда я наконец заканчиваю со своими распечатками, миссис Тот показывает мне следовать за ней, и я скрепя сердце выхожу в коридор. Раньше, когда она была всего лишь секретаршей, собственного кабинета у неё и в помине не было. Зато теперь она завуч и всякий раз норовит выполнить за Шейна его работу, вызывая к себе учеников по делу или без и ведя с ними переговоры в просторной комнатке, которую выделили под её офис. Это единственное устраивающее меня объяснение, зачем ей понадобилось со мной говорить. — Присаживайся, — закрыв за нами дверь, она указывает мне на стул напротив её кресла, между которыми стоит широкая парта с закруглёнными углами. Я сажусь на стул, чувствуя себя до смерти неуютно. Поворачиваю голову и смотрю в окно. Надо сказать, вид у миссис Тот что надо — деревья, розовато-голубое небо и детская площадка. Когда миссис Тот откашливается, я оборачиваюсь к ней и понимаю, что задумалась. Она сидит напротив меня, закинув ногу за ногу, и подпирает ладонью голову. На какое-то мгновение мне кажется, что она тоже чувствует себя стеснённо. Она потирает лоб, разглядывая стол, и выпрямляется, пристально уставившись на меня. — Кимберли, прежде чем мы начнём нашу беседу, я хочу, чтобы ты знала, что я не желаю тебе зла. Хорошее начало. Я недоверчиво хмурюсь: — Я знаю. — Позволь мне договорить, — её грудь вздымается, когда она делает быстрый глубокий вдох, чтобы собраться с мыслями. — Мы никогда особо не ладили, но всё же такие отношения имели деловой характер и касались исключительно вопросов твоей успеваемости и поведения. Сейчас я бы хотела поговорить с тобой немного о другом, поэтому, прошу тебя, не воспринимай меня, как воспитателя или вредного консультанта, — я здесь, чтобы помочь тебе. Я наклоняю голову: — Спасибо за заботу, миссис Тот, но мне помощь не требуется. У меня всё хорошо. — Возможно, это не так, — осторожно возражает она. Я прищуриваю глаза. Что за чёрт? — О, вы, наверное, знаете лучше меня? Она вытягивает руки на столе и сцепляет их в замок: — Ким... ты ещё слишком юна, чтобы уметь хорошо отличать правильное от неправильного и... ты должна знать, что далеко не всегда люди, которые проявляют к тебе заботу и снисходительность, оказываются добрыми и хорошими... Во мне начинает закипать гнев. Мне уже не нравится этот разговор. Мне не нравится, куда она клонит. — Вы себя сейчас имеете в виду? — Нет, не себя. Я посторонний человек, я могу помочь тебе, если ты попросишь, могу дать совет и похвалить за хорошую работу, но я никогда не стану тебе другом. Ты понимаешь, о чём я? — Не совсем. Поясните. — Хорошо, — она яростно втягивает носом воздух, видимо, теряя терпение. — Мы живём в мире, где всё стараются делать для блага детей. Мы смягчаем требования для детей, мы добрее к ним относимся, мы можем называть их по имени, чтобы им было комфортно. И ты тоже ребёнок, Ким, какой бы взрослой ты себя ни ощущала, поэтому эти правила распространяются и на тебя. С тобой тоже взрослые люди должны вести себя мягко. И если учитель проявляет к тебе лояльность, ты не должна быть за это благодарной ему, это его прямая обязанность. — Его? — на повышенных тонах переспрашиваю я. — Кого — его? Говорите уже начистоту, миссис Тот! — Мистер Дэвидс, — она смотрит на меня пристально, как змея перед броском, — твой учитель. — Спасибо, что сообщили, а я не знала! — Ким, ты не понимаешь, что это всё очень серьёзно? Я уже долгое время наблюдаю за ним со стороны и могу смело сказать, что когда дело касается тебя, он проявляет нездоровый интерес. И это сильно меня тревожит. Я молчу. Кажется, сердце в грудной клетке разбухло до размеров тыквы. — Вы ошиблись, — ровным голосом произношу я. — Наши отношения с мистером Дэвидсом не выходят за рамки деловых. — Ты уверена в этом? Я смотрю ей в глаза: — Да. Она меняет положение ног. Проходит некоторое время, прежде чем она кивает. — Тебе есть, что сказать мне, Ким? Может, хочешь чем-нибудь поделиться? — Не особо. — Потому что, если есть что-то, о чём ты не можешь рассказать ни маме, ни папе, я готова тебя выслушать. Ты точно уверена в том, что в твоей жизни всё правильно? У меня создаётся отвратительно ощущение, будто эта рыжая прокурорша умеет залезать в сознание и читать мысли. Я чувствую себя ужасно. — У меня всё хорошо, миссис Тот. Мне нечего вам сказать, кроме этого. Она долго исследует моё лицо, а затем пожимает плечами: — В таком случае, я не стану тебя больше задерживать. Ты свободна. Я поднимаюсь с места, закидываю сумку на плечо и вылетаю из её кабинета, не попрощавшись.