Дьявол у доски

Это происходит через два дня. И я думаю... Может быть, на свете действительно нет справедливости, может, некоторым людям просто не дано быть счастливыми из-за особого врождённого дефекта в душе, а может, это было написано на их судьбах уже задолго до того момента, как они появились на свет. И здесь уже не действуют законы справедливости, и карма в этом месте — всего лишь пустой звук, здесь играют в игру без названия и без правил. И неважно, плохой ты игрок или хороший, добрый или злой. Неважно, в каком году ты родился, какого цвета твоя кожа, сколько раз ты оторвёшь лепестки цветку, сколько раз спасёшь божью коровку и от какой болезни умрёшь. Ты просто другой — одинокий, чужой, недоумевающий, почему одним дано свободно общаться и любить, улыбаться, дружить, смотреть на мир, открыв сердце нараспашку, справляться с трудностями так, как будто ключик от всех проблем сплавлен с собственной кровью, а ты считаешь их инопланетянами, потому что не можешь понять, как они это делают. Почему другим дано возводить цивилизации и подгибать историю под своё имя, а ты даже с собственными родителями говоришь на разных языках? Почему за краткий промежуток счастья ты должен платить годами печали и тоски? Что с тобой не так? Ты вроде не похож на того, кому уготована дыба, тебя не тыкают в ребро концом острой шпаги, толкая с корабля в бездонную океанскую пучину, за тобой в темницу не приходят люди, чтобы казнить на рассвете... Почему же ты всю жизнь не понимаешь, как надо жить? Разве ты не пытался измениться и стать лучше? Разве не пробовал подогнуть себя под этот мир, надев красивую карнавальную маску и выйдя за дверь своей комнаты, чтобы быть как все? Так в чём же дело? Ты нечестен? Убог? Действительно недостоин быть счастливым? Нет, нет... Возможно, ты даже не знаешь об этом. Живёшь себе, как живётся, списываешь невезение на пресловутую карму, шутишь, смеёшься над собой, отмахиваешься, а карты тебе выпадают всегда паршивые. Возможно, бывает так, что, рождаясь, твоя душа не получает Ангела-хранителя. Возможно, ты уже рождаешься мёртвым. *** Я чувствую, что у меня нет сил проглотить эту запеканку с плохо пропечёнными краями — неизменное за всю неделю "блюдо дня" в нашей грязной, почти что солдатской столовке, и я отодвигаю её на край стола. Шум, наполняющий помещение, мешает мне сосредоточиться на недоделанном плакате — последний за семестр проект по английскому языку. Я работаю стоя, разложив плакат на всей поверхности стола (всё равно ко мне никто не подсядет), уперев правое колено в стул для лучшей устойчивости, и вывожу толстой кисточкой крупные заглавные буквы заголовка. Завтра защита, а я взялась за ум только сегодня. Разумеется, я закончила бы эту работу быстрее, если бы она выполнялась, как и было задумано: с Томом на пару. Но так как Браун уже который день шарахается от меня в сторону, а на уроках либо задирает глаза, стоит только учителю назвать моё имя, либо кидает на меня ненавидящие взгляды через плечо, то опыт прошлой совместной работы благоразумно удерживает меня от того, чтобы снова наступить на те же грабли, — на этот раз я делаю всё в одиночку. У меня было какое-то странное ощущение весь день, никак не связанное с самочувствием или настроением. Это было что-то прозрачное, потустороннее, явно находящееся за пределами сознания — какой-то призрак, какое-то предупреждение. Однако будучи весьма скептически настроенной ко всякого рода сверхъестественным вещам, я всегда отмахиваюсь от подобных мыслей, не позволяя им взять верх над здравым рассудком, как сделала это и сегодня. Но почему-то, когда в школьной столовой в кармане моих джинсов вибрирует мобильник, этот призрак вдруг вспыхивает рядом со мной, и, протягивая руку к телефону, я не могу удержать себя от подступившей паники. Меня охватывает такое чувство, будто я была готова к этому звонку уже очень, очень долго. — Да? — мобильник зажат между щекой и плечом, одна рука подпирает плакат, чтобы не крутился, другая рисует аккуратный контур слова "Анализ". — Ким, — мама. Тон бесцветный, неопределённый, словно её голос пропустили через аудио эффект, — ты в школе? — Да, — поддерживаю телефон правой рукой. — У меня ещё история после перерыва, а потом биология последним уроком, но я думала её пропустить, чтобы успеть на курсы, нам сегодня перенесли пораньше... — Не надо. Иди домой, — голос как будто принадлежит моей маме и одновременно кажется чужим. В нём слышится несвойственная ей неуверенность. Меня ненадолго охватывает ступор. Не припомню случая, чтобы мама звонила мне, пока мой школьный день ещё не окончен. Я нервно тру переносицу: — Что-то случилось? На том конце слышится рваный вздох, и мне почти кажется, что это был всхлип, но затем она совершенно спокойно и даже с какой-то непривычной мягкостью отвечает: — Дорогая, иди домой. Что, чёрт возьми, происходит? Они снова поссорились? — Ну... ладно... О'кей, мам, только скажи, в чём... — но мама уже бросила трубку, и мне только и остаётся, что кинуть телефон в сумку, скатать рулоном плакат с ещё не высохшей краской и покинуть шумную столовую. Пересекая задний школьный двор, пока ещё полупустынный до окончания последнего занятия, я поднимаю голову и взглядом нахожу его кабинет на втором этаже. Сегодня тёплая погода, и он открыл окно. Я вижу его профиль; Шейн сидит за директорским столом, склонив голову над бумагами и вертит в руках белую ручку, которую я изначально приняла за сигарету. Солнце светит мне прямо в глаза. Проходя напротив его окон, я поднимаю руку и приветливо машу ему, а затем исчезаю из виду за широкой калиткой. Не уверена, видел он меня или нет, но ласковое тепло, прожигающее мне спину, никак не связанное с солнечным светом, позволяет мне верить, что увидел. *** До дома я добираюсь на удивление скоро. По дороге в попутчиках у меня был слабый тёплый ветерок, он приятно ерошил мои волосы, теребил подол рубашки и тканевый ремешок коротких шортов, играл со шнурками на кедах. В воздухе уже стоит запах полностью проснувшейся весны. Я дышу полной грудью, забирая в лёгкие тонкие запахи из кофеен, ларьков с восточными сладостями, цветочных магазинов, наконец заработавших с открытыми витринами. Сворачивая на знакомую улицу, я понимаю, что не хочу домой. Пускай это по-детски наивно, но мне хочется ещё хоть немного продлить момент безграничной гармонии с этим миром, а не открывать в который раз дверь в неведомое, за которой, как правило, для меня нет ничего хорошего. Я хочу ещё немного притвориться, будто я простая беспечная дурочка, радующаяся весеннему ветерку, прежде чем превращусь в серьёзную девушку по имени Ким — сгусток отрицательной энергии под кожурой из стресса и обязанностей. Когда я толкаю дверь, он снова появляется — призрачный мираж, глубокое чувство чего-то большого и стремительно надвигающегося, как горная лавина, давно ждущая своего часа, чтобы обрушиться грозным потоком снега и грязи, похоронив под собой привычный ход вещей. Дом, в котором я прожила много лет, кажется чужим. С внезапной паникой бороться попросту нечем. У меня нет выхода, я не могу пойти назад, потому что все пути ведут именно сюда, здесь возьмёт начало новый виток моего жизненного пути, не знаю как, но я это просто знаю, я чувствую его пульсацию на дверной ручке... Дверь с той стороны открывается, как раз когда я делаю усилие, чтобы толкнуть её вовнутрь. На пороге мама. А глаза не её. Она никогда не боялась, моя мама, она бы никогда не впустила в свой характер страх, моя настоящая мама никогда бы не посмотрела так на меня. — Мам? — Ким, — в её лёгких вдруг резко кончается воздух, как у рыбы, попавшей на берег, и голос даёт осечку. — Ты.., — она прикладывает руку ко лбу и закрывает глаза, чтобы не смотреть на меня. — Пожалуйста, прошу тебя, переоденься и при... приди н-н-на кухню. У нас го... у нас гости. Мои ноги не могут сдвинуться с места. Я впервые слышу, чтобы она заикалась. Впервые вижу её такой растерянной и испуганной. Впервые ощущаю, что она боится меня. — Мам, а что... Она предупреждающе поднимает вторую руку, обрубая мой вопрос, и мотает головой: — Просто иди на кухню, Ким. Она исчезает в глубине дома, а я с непонятной досадой захожу в прихожую, стаскиваю кеды и шлёпаю в ванную комнату. Переодеваться не собираюсь, просто умываюсь холодной водой в попытке привести нервы в порядок и долго смотрю на своё отражение. Всё хорошо, возможно, это из-за какой-нибудь неожиданной двойки... или более зловещего провала. Или миссис Браун снова пришла с очередными сенсационными новостями про Тома... Господи, может, ко мне пришли из какого-нибудь колледжа предложить место со стипендией! Мало ли что в жизни бывает... Всё в порядке, волноваться не о чем. Соберись, Ким. Чувствую, что рукава рубашки намокли, мне приходится закатать их до локтя. Ослабляю узелок школьного галстука на шее, а затем срываю его и швыряю в корзину с грязным бельём. Он душит меня, меня всё душит, даже эта рубашка, даже кожа под ней — мне не хватает свободы. Сюда бы Кора с его извечной ухмылкой, шлепком под лопатку и напутствующим "Выше нос, сеструха!", но его нет, сегодня у него занятие в музыкальном кружке. Я мысленно представляю себе Кора, бегающего с бубном в руках вокруг преподавателя, — тугие путы слегка расслабляются, и меня чуточку отпускает. Я улыбаюсь своему отражению, стараясь не замечать испуг в глазах своего двойника, и выхожу из ванной. Бесшумно двигаясь по коридору, вслушиваюсь в голоса, доносящиеся из кухни. — Долго она ещё там будет возиться? Папа? Что он делает дома в будний день? — Она переоденется, Грег, и сейчас придёт. — Может, мне стоит уйти? У меня леденеет кровь, когда я слышу ещё один голос, принадлежащий отнюдь не члену моей семьи, принадлежащий человеку, которому совсем не место на кухне в моём доме... — Нет, прошу вас, останьтесь, миссис Тот. Я поворачиваю за угол. Две пары глаз мгновенно обращаются в мою сторону. Я вижу отца, стоящего напротив меня, он опустил руки на спинку главного обеденного стула. Справа от него мама обнимает себя руками, стоя в стороне у плиты, уперев невидящий взгляд в обеденный стол, за которым сидит единственный человек, чьё нахождение в этом доме я бы с радостью променяла даже на присутствие Кевина Луиджи. — Папа, привет, — здороваюсь я, не сводя глаз со школьного завуча. Он не реагирует, зато за него отвечает она: — Здравствуй, Кимберли. — Что вы здесь делаете? — мой голос слишком резкий, слишком жёсткий и недружелюбный. Я чувствую себя, как зверёк, загнанный в ловушку и не имеющий другого оружия, кроме как обороны собственной агрессией. На самом деле я не зла на неё, я чертовски напугана. Я хочу понять, что заблуждаюсь в своих догадках, хочу отрицать очевидное: но один только тот факт, что она сидит здесь, в моём доме, может означать для меня самое страшное, и я не могу признать это. Пожалуйста, только не так! Только не здесь и не сейчас, когда я стою рядом с этим дурацким жёлтым холодильником, на котором висят рисунки Алии, когда мокрые рукава моей рубашки неприятно холодят локти, а мои шея и запястья всё ещё пахнут Шейном, — прошу, Боже, не так и не сейчас, это выше меня, я не вынесу!.. — Поздоровайся как следует, — ровным тоном командует отец. Я наконец ловлю на себе его взгляд — пристальный, холодный, — и тоже вижу в нём тот же испуг, но не концентрированный, как у мамы, а хорошо разбавленный яростью. Мама на меня вообще не смотрит — она выглядит такой потерянной, что я не узнаю её. — Мы уже здоровались утром, — миссис Тот со скованной улыбкой на губах лжёт в непонятном жесте выгородить меня перед родителями, однако мне это не нужно. Мне нужно знать, зачем она здесь, если не за тем, чтобы разрушить мою жизнь... Отец прерывисто вдыхает, так тяжело, словно собираясь с силами. — Ким, — нервным жестом он вскидывает ладонь и трёт пальцами свой подбородок, а затем разминает пальцы и снова вцепляется в спинку стула, следя за каждым моим движением. — Надеюсь, ты поняла, что сегодня произошло что-то тревожное. И у нас с мамой к тебе очень серьёзный разговор. Моё сердце ухнуло бы в пятки, но оно проваливается ещё ниже — в самую бездну. Я молчу, вынуждая их продолжить. Быть может, ещё остаётся слабенькая, призрачная надежда, что я ошибаюсь... — Твой школьный консультант, — отец указывает рукой на человека, который кто и что угодно, только не школьный консультант, — миссис Тот, она... она захотела... помочь нам, помочь тебе, — на слове "помочь" отец давится, — и поэтому пришла к нам с... с... — С предупредительной просьбой, — подсказывает миссис Тот, кивая. — Спасибо. Да, это так, Ким. Она пришла к твоей маме, попросила вызвать меня с работы, потому что хотела поговорить о тебе. Я... не хотел срываться и бросать всё, ты знаешь, как я это не люблю, но когда я узнал, в чём дело, то понял, что... я понял... Боже, — он отворачивает голову в сторону, захлебнувшись собственными словами и некоторое время восстанавливает дыхание. Я жду. Он снова поворачивается ко мне. — То, что она нам сказала, — это... немыслимо. Дочка, ты понимаешь, о чём идёт речь? Дочка... Он никогда меня так не называл. Дочка... — Ким, она сказала, что у тебя отношения с твоим учителем. А вот и свободное падение... — С директором, — поправляет миссис Тот, заёрзав на стуле. — Который... ещё и твой директор, — отец смотрит на меня так, словно я стою на краю скалы, которая вот-вот ухнет вниз, а он наблюдает за этим издалека, бессильный прийти мне на помощь. — Дочка... Ким... я хочу просто узнать, ты... — он часто-часто моргает, отчего в его глазах блестит влага, — ты ничего не хочешь сказать нам с мамой? Хочу ли я что-то сказать? Если бы я могла! Я хочу умереть — вот, чего я хочу. Я хочу упасть в обморок и очнуться утром сегодняшнего дня, тогда бы я могла прийти в школу и убить миссис Тот раньше, чем прозвенит первый звонок. Я могла бы обезвредить эту бомбу, которая тихо и неслышно рванула в тот самый момент, когда я думала, что держу всё под контролем. — Это правда? — жестким голосом спрашивает отец, и лучше бы он наорал на меня. Эти слова рассекают воздух, словно хлыст, от них моя спина покрывается "гусиной кожей". Я должна спасти нас. Должна выставить её обвинения в ложном свете. Я не дам ей отобрать у меня то единственное, ради чего я тянусь через весь этот ад, не сбегая безызвестной невидимкой в другой город или другую страну. — Нет. Мне кажется, время зависает в воздухе. Я могу дышать, двигаться, чувствовать, как жилы под кожей перетягиваются друг через друга, а все остальные вокруг застыли на вдохе, обездвиженные и похожие на восковые фигуры. Я явственно ощущаю, как мама затаила дыхание. Отец кивает головой. — А я надеялся, что ты не солжёшь, — отчеканивает он, и разочарование в его голосе ледяной монеткой бьёт по моим нервам. Отец достаёт из кармана бумажку, комкает её, наливаясь гневом, и швыряет в меня. Комок еле ощутимо бьёт меня в грудь и падает на пол. — Посмотри! — отец обходит стул и приближается ко мне, и его крик так напоминает мне кошмары недавних ночей, когда они с мамой ругались друг с другом, не давая нам спать. — Посмотри и объясни мне, что это, мать твою, значит! — Я не хочу. — Тогда захочешь. Стоя под его безумным взглядом, я медленно опускаюсь на корточки, поднимаю скомканную бумажку, выпрямляюсь и расправляю её трясущимися руками. Фотография. Плохая офисная бумага, шероховатая поверхность, по качеству изображения похоже, что снимали на телефон. Туман перед глазами не позволяет мне сразу определить, где, как и кем мог быть сделан этот снимок, но в том, что это его рубашка, я не могу ошибиться. Как и в том, что на девушке, которую он целует в щёку, крепко обняв за талию, — до боли знакомое платье. Это на парковке, день соревнования. Это наше самое беспечное свидание. — Он утешал тебя? — звенящий голос отца уже где-то возле самого моего уха. — Или наглядно демонстрировал, как надо играть Ромео? Или что ещё ты можешь там придумать? Я смотрю на фотографию, не в силах делать что-либо ещё. Слёзы, катящиеся у меня из глаз, оставляют на бумаге мокрые разводы. Я поднимаю ненавидящий взгляд на миссис Тот. — Это вы сделали. Она нервно поправляет пиджак. — Да, фотография моя. Я говорила тебе, дорогая, что я давно слежу за ним. Но, признаться, такого я и сама не ожидала, для меня это тоже был шок. Я смотрю на неё, как на предателя. Зачем тогда все эти слюни про "я хочу помочь"? Зачем было вызывать меня к себе на ковёр? Зачем она пыталась вытянуть из меня признание, если сама на тот момент уже всё знала про наши отношения? Почему она не пришла сюда сразу.. Меня вдруг осеняет. Возможно, она не была уверена... Тогда ей нужны были доказательства. Тогда она должна была рыскать среди моего класса, пытаясь найти того, кто мог знать... Том. — Вы говорили с Томом? — Он сам ко мне пришёл. Во взгляде миссис Тот видна толика какого-то неприятного мне чувства, и с большим опозданием я понимаю, что это жалость. Она складывает руки у себя на бедрах, её спина прямая, а в глазах невозмутимость и эта добивающая жалость — и у меня живо создаётся впечатление, будто я нахожусь в школе. Та же глубокая рана в груди, только теперь она кровит не от унижений, а от предательства. — Милая, я пыталась помочь тебе, — видя мою ненависть, миссис Тот качает головой в попытке оправдаться. — Я хотела поговорить. Если бы ты сказала правду и попросила моего совета, я была бы счастлива тебе помочь, не привлекая к этому так много шума. Мы бы смогли справиться. Но ты сказала, что тебе не нужна помощь. Я попыталась тебе поверить, а вчера ко мне в кабинет пришёл твой одноклассник и сказал, что знает о тебе и мистере Дэвидсе... — Мерзость! —кривится отец, перекрикивая школьного завуча. — Слышать не желаю. Она моя дочь! Что ты ревёшь, дура? Теперь что ты скажешь? Он встречается... с тобой? Это правда? — я закрываю глаза и ежусь от его крика. — Да, — еле слышно всхлипываю я. И тут мама, всё это время стоявшая в неподвижности, глядя в стол, вздрагивает и закрывает лицо руками, зарыдав в голос. — Пожалуй, мне лучше оставить вас, — миссис Тот поднимается с места и обращается к моему отцу. — Мистер Лаундж, как вы просили, я обещаю не допустить, чтобы вся эта... история, — она окидывает меня мрачным взглядом, — вышла за пределы этого класса. С Томом я поговорю. Школе тоже не нужны проблемы, и если вы не собираетесь доводить дело до суда, то мы бы тоже предпочли умолчать об этом. Надеюсь, вы поможете Ким во всём разобраться. — Спасибо, миссис Тот. Мы вам очень благодарны, что решились сказать нам о таком, — когда завуч выходит из кухни, отец смотрит на мать: — Иди проводи её, Кларисса! Мама вскакивает и быстрым шагом пересекает кухню, на ходу вытирая слёзы рукой. Оставшись с отцом вдвоём, я отступаю на два шага назад, к окну. — О чём ты думала? — искреннее отвращение в его голосе даёт мне понять, что мне никак не переубедить его. — Как ты, Ким, могла допустить такое? Ты умная, взрослая девочка... На тебя положил глаз чокнутый извращенец, а ты повелась? — Никакой он не извращенец! Всё не так! Он не такой! — А КАКОЙ ОН? Добрый-хороший дяденька-директор? Добрые дяденьки-директоры не завлекают несовершеннолетних девочек, Ким! Дочка, ты не представляешь, что в голове у таких маньяков! От таких надо бежать как от огня. У них одно на уме! Неужели тебя не учили, что нельзя связываться с теми, кто проявляет нездоровый интерес к детям?! На кухню возвращается мама. Боже. Меня как будто пнули под дых — в лёгких исчезает кислород. Мой отец не просто обвиняет директора за нарушение моральной стороны вопроса — он выставляет Шейна педофилом. По моим венам бежит холодок. — Шейн не больной, — сквозь зубы цежу я. — Я НЕ ЖЕЛАЮ СЛЫШАТЬ ЕГО ИМЕНИ В СВОЁМ ДОМЕ! Не смей никогда называть его по имени! — Дело тут совсем не в возрасте! Мне почти восемнадцать! — пытаюсь перекричать его я. — Ты ещё РЕБЁНОК, Ким! — Ты сам только что сказал, что я взрослая! — Ни хрена ты не взрослая, раз позволила допустить себе такую глупость! Ты дура, тупая, малолетняя дура, которая влюбилась в растлителя! Я прижимаю ладонь ко лбу и роняю голову. Ничего ты не понимаешь, папа. И ты, мама, тоже не понимаешь. Да и любой другой — разве может кто-то? Тому, что происходит между мной и Шейном, нет названия, это слишком сложно, болезненно и прекрасно, чтобы быть простой формальной любовью между мужчиной и женщиной. Не существует такого слова, чтобы объяснить вам, как зависима я от его улыбки, от ощущения тёплых рук, замыкающих меня в кольцо, от его неповторимого запаха, сносящего крышу, от уверенности, скользящей в его движениях, от голоса, от нежности, которая сквозит в самых мельчайших проявлениях его чувств ко мне... Я выдыхаю. — Простите меня. Я знаю, что должна была сказать вам об этом сама, ещё давным-давно. Но я знала, что этим всё и закончится — вы не сможете поддержать меня. Хотя если бы я встретила его в клубе, и мы бы начали встречаться, этот разговор был бы куда менее тяжёлым. — Правильно, Ким! Потому что ты не встретила его в клубе! Ты встретила его в школе. Он твой учитель, твой директор, он знает, сколько тебе лет, и уже одно это по умолчанию налагает строжайшее табу на такие отношения. — Папа, я люблю его. Как можно держать любовь в рамках, скажи мне? Разве я могу это как-то контролировать? Отец прожигает меня ледяным взглядом. — Ты права, ты не можешь контролировать. Зато я могу. Я чуть не спотыкаюсь о собственные ноги. Мой голос звенит от тревоги: — Что ты собираешься сделать? Отец подходит и останавливается у стола напротив меня. — Для начала, спросить тебя кое о чём... — он вытягивается в струнку, в мгновение ока став больше и грознее, и долго смотрит мне в глаза, пока у меня не начинают дрожать руки. — Он изнасиловал тебя? — НЕТ! — Грег! — мама широко распахивает глаза. Отец не смотрит на неё. Он изучает моё лицо. Он ищет. — Он заставлял тебя спать с ним? Принуждал тебя к половой связи? — Боже, папа, нет! Прекрати это! Поверить не могу, что он это спрашивает! В нашей семье, где слово "секс" произносилось только по телевизору, в нашей семье — он спрашивает меня такие вещи! Мой папа. О нет. — Хорошо, спрошу по-другому: ты спала с ним по собственному желанию? — Нет! Ложь вырвалась гладкой и правдоподобной: помогла жгучая смесь из гнева и стыда. Но я вижу, что отцу этого мало. — Я не верю тебе. Ты уже солгала мне сегодня. Кто знает, на что ты пойдёшь, чтобы выгородить этого подонка? — Я говорю правду! Наконец отец отрывает от меня взгляд, слегка отстраняется назад, и к нему снова возвращается его привычное спокойное хладнокровие. Он поворачивается в сторону матери: — Ты поедешь с ней к врачу и проверишь, сказала она правду или нет, — он смотрит на меня. — Если выяснится... что нет, — я прикончу этого ублюдка. Ты больше не будешь ходить в эту школу, Ким. С сегодняшнего дня ты под домашним арестом, мобильник твой я у тебя забираю. На следующей неделе мы поедем забирать твои документы. Я не позволю, чтобы люди говорили, что моя дочь встречается с педофилом! Ты опозорила нашу семью, Ким, ты подвела всех нас, ты хоть представляешь, какими проблемами твой "роман" может обернуться у меня на работе? Нет, я не допущу шумихи и скандала. И если для этого нам понадобится уехать из города — мы уедем. Твоего учителя погонят с директорского кресла, его место займёт миссис Тот. Мы обо всём уже договорились. Она сама всё ему объяснит. Эта история закончится очень тихо и безболезненно, ты пойдёшь в другую школу, а он останется простым учителем, а если будет чем-то недоволен — что ж, ему будет хуже. Но перед этим я бы хотел хорошенько с ним потолковать. У меня подкашиваются коленки, мне нужно срочно обо что-то опереться... Я оглядываю комнату, пытаясь выцепить хоть что-нибудь, что могло бы хоть как-то успокоить меня. В груди такое ощущение, словно жизнь потихоньку ускользает сквозь мои пальцы. Я могу лишь кусать губы от отчаяния, пытаться избавиться от этого леденящего душу холода. Солнце за окном, яркое тёплое солнышко, которое радовало меня всю дорогу до дома, больше не греет. Кажется, я была живой так давно — несколько жизней тому назад. Не в этой.