Дьявол у доски

Утро следующего дня бьёт в висок незатихающей болью, безысходностью и каким-то нелепым отрицанием — глупым нежеланием признать, что вчерашний разговор с родителям действительно произошёл, а не приснился мне в очередном кошмаре. Всю ночь я лежала в кровати без сна с закрытыми глазами и гадала, можно ли охарактеризовать жизнью подобное состояние, когда ты не ощущаешь себя живым, но просто-напросто существуешь. Утром, разлепив глаза, я едва нахожу в себе силы подняться. Из меня как будто выжали все внутренности и кровь, осталась только пустая оболочка, лишённая воли, желаний и чувств. Я опустошена и совершенно раздавлена, как никогда в своей жизни. Моё тело не слушается меня, оно одеревенело и похоже на растение: вроде живое, но самостоятельно двигаться не умеет; и только тихий мамин голос из-за приоткрытой двери заставляет меня вынырнуть из толщи нестерпимой прострации: — Кимберли, собирайся, мы едем к гинекологу. За ней почти сразу же закрывается дверь, и я ещё долго смотрю в белый потолок, лёжа на боку, невидящим взглядом созерцая прозрачные точки и пылинки, что проецируются с внутренней поверхности глаза. Затем приподнимаю голову и смотрю на часы на тумбочке. 7:10. За занавешенным окном небо кажется серым и холодным. Я ёжусь от липкого холода, моё тело неспособно меня согреть. Моя комната кажется мне мёртвой и пустой: Кора уложили в гостиной, чтобы оставить меня наедине со своими мыслями, и ещё тогда, вечером, хорошей мне эта идея не казалась. Вчера вечером отец без стука зашёл в мою комнату и обыскал её сверху донизу, пока я молча смотрела на него из-за своего рабочего стола, безуспешно пытаясь занять вечер домашними заданиями, чтобы хоть ненадолго отрешиться от вгрызающейся под кожу реальности. Не знаю, зачем он это делал и что намеревался найти, но его поиски оказались безрезультатны. Только переворошил моё постельное бельё, перевернул ящики комода, в которых лежала моя одежда, и сорвал с петель гардину и парочку настенных картин. Когда он схватил с пола мою школьную сумку и вытряхнул её содержимое на стол прямо передо мной, после этого принявшись шарить по карманам, я подняла голову и с заторможенным безразличием посмотрела ему в глаза: — Что ты делаешь? Он пару раз тряханул моей сумкой, вывернув её наизнанку, на мою тетрадь посыпался мелкий бумажный мусор, колпачки давно выкинутых ручек, короткие обрывки ниток и крошки карандашного грифеля. Отшвырнув сумку обратно, он заинтересовался моим кошельком: расстегнул все кармашки, пролистал флаеры кофеен, скидки книжных магазинов, вытащил все деньги — их было в общем-то немного — и убрал в карман своих брюк. — Это тебе пока не понадобится. Где твой телефон? — Мама забрала. — Я заберу твой ноутбук. На время. Надеюсь, ты понимаешь. Тут его внимание привлекла небольшая белая пластиковая коробочка в форме цилиндра, и он вдруг резко изменился в лице. Схватив коробочку, он покрутил её в руках, создавая при этом звук, похожий на то, как если бы кто-то рассыпал зёрна кофе. — Что это? Требовательный и натянутый тон его голоса подсказал мне, что именно за этим мой отец и пришёл сюда. Я продолжала невозмутимо смотреть на него: — Мои таблетки. — От чего? Чего ты ждал от меня, папа? Ты думал найти у меня в сумке противозачаточные? Хотел устроить"собственную" проверку, чтобы показать, насколько ты не доверяешь мне?.. — Это седативные. Казалось, на секунду он искренне удивился. — Почему ты пьёшь успокоительные, Ким? Ты что, больная, слабая? Немощная девочка с депрессией? Кто тебе их вообще разрешал? — он раздражённо потряс коробочкой у меня перед носом, так, будто мне было девять лет и я без спросу взяла леденцы из буфета. Бедный мой папа... Он был уверен, что роботы не ломаются. Наверное, меня бы задело его абсолютное нежелание посмотреть проблеме в глаза, если бы внутри меня ещё оставалось хоть что-то, способное испытывать эмоции. — Врач выписал их мне ещё в прошлом году. Я принимаю их довольно редко, в дни сильного переутомления, когда не могу заснуть. Если не веришь мне — спроси у мамы, она в курсе. Отец, казалось, заглядывал вглубь моего сознания, сверля дырку в голове, пытаясь понять, лгу я ему или нет. Затем таблетки присоединились к моим деньгам в его кармане: — Это я тоже заберу. Навряд ли тебе в ближайшее время грозит переутомление. Затем он бесцеремонно перегнулся через стол и выдернул шнур питания из розетки. Подхватил под мышку мой работающий ноутбук и скрутил длинный шнур зарядного устройства в кольцо. — Папа, можно вопрос? Стоя уже в дверях, он бросил на меня встревоженный взгляд: — Что такое? — Зачем ты убиваешь меня? На его лице заиграли желваки, брови мрачно сдвинулись, пальцы сжались в кулак. Было очевидно, что ему не нравилось видеть меня такой разбитой и безразличной ко всему, его это задевало, но при таких обстоятельствах он никак не мог исправить ситуацию и кипел от бессилия. Отец забарабанил пальцами по деревянному косяку. — Тебя убиваю не я, а твой ублюдок, что тебя домогается. Я тебя спасаю. Он потушил свет и закрыл за собой дверь, сделав весьма толстый намёк, чтобы я ложилась в постель. Я почувствовала, как глаза начало колоть. Задыхаясь от слёз, вскочила и с остервенением сбросила на пол всё, что лежало на столе. Затем перевела дух, смотря в окно и часто дыша. Не раздеваясь, опустилась на кровать, закрыла глаза и застыла в неподвижности до самого утра. Я думаю, что при желании, можно найти оправдание любому человеку и любому поступку. Я осознавала, что в какой-то степени могла понять своего отца, его возвышенную миссию по вытаскиванию меня на поверхность из болота, в котором я, по его убеждению, увязла по самую макушку. Во всей этой ситуации он решил взять на себя обязанности самопровозглашённого героя. У него были все причины ненавидеть Шейна, бояться за меня и не желать слушать мои пространные объяснения, и я не могла его за это винить. Возможно, именно теперь как отец он не был плохим. Но если такое "спасение" означало для меня медленную и мучительную смерть от тоски по человеку, которого я люблю больше жизни... то, если честно, какое-то извращённое это спасение. *** Барабанная дробь дождевых капель стучит по стеклу, когда я закрываю за собой дверь маминой машины, сев на переднее сидение. Я рассматриваю скачкообразные узоры слёзных дорожек, оставленных на стекле дождём. Погода под стать моему настроению: пасмурная, промозглая и бесцветная. Я вижу, как мама спускается по ступеням крыльца, крикнув что-то напоследок отцу, а затем быстрым шагом идёт под зонтиком по мокрой от ливня дорожке к автомобилю. Когда она садится и захлопывает дверь, меня обдаёт холодным потоком воздуха с улицы. Мама кидает зонтик и сумку на задний ряд сидений, настраивает зеркало заднего вида и заводит двигатель. Сейчас я замечаю, что блузка на ней надета наизнанку, юбка не проглажена как следует, и — что самое непривычное — она забыла надеть серёжку на правое ухо. — Я взяла тебе йогурт и банан, если проголодаешься, — мама кидает на меня быстрый взгляд и сразу же отводит его. Будничный тон её голоса звучит напряжённо и неестественно, и она это сразу понимает. Посматривая в боковые зеркала, она выезжает задом на дорогу и остаток пути успешно поддерживает наше обоюдное молчание. Перемены, которые произошли с ней за столь короткий промежуток времени, слишком разительны, чтобы никто из членов моей семьи этого не заметил. Она угасла, и это выглядит жутко. Всего за какую-то неделю, начиная со смерти мистера Тореса и последующей чередой ссор и скандалов с папой, моя мама превратилась в уставшую, рассеянную, несчастную незнакомку, растерявшую все силы, чтобы просто держаться ровно. Иногда, когда она бессильно обнимает себя, мне кажется, что она пытается не дать себе рассыпаться на части. Мне хорошо знаком этот жест, потому что я часто веду себя так же, когда на душе у меня кошки скребут, но на этот раз в моём случае он уже не действует. Там уже рассыпаться попросту нечему. Всю дорогу мы едем в напряжённом безмолвии; никто из нас даже не тянется включить музыку, чтобы попытаться заполнить тягучую пустоту тишины, да и мы обе прекрасно понимаем, насколько нелепо, дико и неорганично будет звучать любая мелодия или песня в этом пропитанном горечью воздухе. Я поворачиваю голову и смотрю в окно, разглядывая мелькающие по ту сторону неясные огни фар и фонарей, подобно подслеповатому старику, который видит только размытые пятна. Вот и знакомая аллея... С главной дороги его не видно, однако я знаю, что за третьим поворотом, позади череды трёхэтажных коттеджей, стоит большой и мрачный дом Браунов. Моё сердце ёкает от необъяснимого ушиба в самый центр грудной клетки, на краткий миг у меня возникает ощущение, будто я спотыкаюсь на ровной земле и проваливаюсь в непонятно откуда взявшуюся глубокую яму. Он там, предатель. Лежит в кровати и смотрит, как холодные капли из открытого окна падают на его школьный рюкзак. Думает ли он обо мне сейчас? Раскаивается ли хоть немного в том, что он сделал? Я в отчаянии роняю голову. Если бы он только дал мне возможность объясниться, если бы послушал! При желании можно найти оправдание любому человеку и любому поступку. Я могу понять Тома, этого заброшенного и покинутого мальчика, отвергнутого его последней и единственной подругой, которая предпочла ему того, кого он рассматривал исключительно в качестве кровного врага. Я ведь действительно не знаю, как долго он испытывал ко мне чувства: быть может, даже Лесли была его способом заставить меня наконец обратить на него внимание, а ведь он так отчаянно ждал этого... Он мог подумать, что я решила встречаться с Шейном ему назло, мог представить, как долго я лгала ему про эту сторону своей личной жизни. Быть может, это странно, но после всего случившегося я не считаю его клеветником и крысой. В конце концов, это то, кто он есть — раненый Данко с окровавленным сердцем, который хотел достучаться до меня, хотел добиться такой желанной ответной любви, что, когда его сердце вдребезги разбилось, он поделился своим горем с тем, кто неслучайно оказался рядом и с радостью готов был его выслушать, преследуя свои корыстные цели. Я не могу знать наверняка, но могу представить, что тогда, в кабинете миссис Тот, сидя напротив её кресла, слишком похожего на судейское, и глядя в кажущиеся добрыми и понимающими глаза за экстравагантной оправой дорогих очков, он вряд ли понимал, насколько масштабными будут последствия его откровения. Я не хочу верить в то, что Том Браун намеренно сломал мне жизнь. Строгие аллеи с кучными домиками вскоре сменяются шумной автострадой с кучей разветвлений и круговых перекрёстков, которые из-за дождя кажутся смазанными и плохо различимыми. Асфальт словно растекается по земле вязкой тёмно-серой жижей. Заторов на дорогах почти нет — сегодня суббота, ещё слишком рано для того, чтобы спешить создавать утренние пробки, поэтому я почти не удивляюсь, когда мы подъезжаем к платной парковке перед двухэтажным зданием частной клиники, потратив всего полчаса на дорогу, на которую в обычный будний день мы бы убили чуть меньше, чем полдня. — Ты зонт не взяла? — мамин взгляд тревожно оглядывает мои обкусанные ногти и лёгкую хлопковую майку без рукавов. — А куртка у тебя с капюшоном? — Я не взяла куртку, — мой голос бесцветный, как у рассказчика на аудиокассете. — Ким, ну что же ты... — мама неодобрительно качает головой. — На, накинь моё пальто, — она протягивает мне тёмно-зелёную кашемировую материю. — Нет, мам, не надо, надевай сама. — Надень, сказала, — говорит она, а затем осторожно добавляет, — пожалуйста. Через минуту мы выходим под проливной дождь, держась рядом под одним зонтом, неспособным укрыть нас от холодных боковых брызг. Я чувствую себя несоразмерно маленькой и глупой в мамином пальто, пусть роста мы с ней практически одного же. Но отчего-то запах ткани, пропитанной ароматами маминых любимых духов, возвращает меня в далёкое детство, когда в холодные зимы она одевала меня перед сном в свою длинную пижаму, чтобы я не замерзла, садилась ко мне на кровать, сажала под бочком засыпающего Кора и читала нам сказки. Чёрт, это до бесконечности глупо — идти на осмотр к гинекологу устанавливать степень своей "взрослости" и чувствовать, что щёки становятся мокрыми от слез из-за воспоминаний о детстве. Глупо, сентиментально и до чудовищного досадно. Когда мы заходим в помещение, становится ощутимо теплее. Я сразу же возвращаю маме пальто и следую за ней в приёмный покой. Посетителей немного, проходящие мимо врачи и медсёстры добродушно улыбаются пациентам и друг другу, слева у входа сонная гардеробщица смотрит по телевизору какой-то медицинский сериал. На стойке администрации доброжелательная девушка приветствует нас формальной улыбкой. — Доброе утро, — здоровается моя мама, доставая из сумки мою пластиковую карточку и кладя её на стол. — Лаундж Кимберли, мы записывались к мисс Грин на восемь часов. Девушка быстро проверяет информацию, распечатывает направление и просовывает его нам под стеклянной перегородкой. — Третий этаж, коридор налево, тридцать второй кабинет. Хорошего дня. — Благодарю. Мама сворачивает лист с направлением в рулон и запихивает в свою сумку, а затем мы вместе идём наверх. Моих сил едва хватает на то, чтобы преодолеть первый лестничный пролёт. На маленькой кафельной площадке между этажами я останавливаюсь и хватаюсь за перила, глотая воздух. Мама тут же оказывается рядом. — Тебе нехорошо, Ким? Что случилось? Я мотаю головой, коря себя за очередной панический приступ. — Всё в порядке, сейчас... Дай мне минуточку. Она терпеливо ждёт, пока я приду в себя и найду силы идти дальше. На меня вдруг резко навалилась вся реальность происходящего: это случилось, они действительно узнали про меня и Шейна. Это взаправду. Поднявшись на третий этаж, я на автомате поворачиваю налево и иду до нужного кабинета с твёрдым намерением упасть в ближайшее кресло из пружинистой экокожи, но у кабинета мой локоть перехватывает мамина рука и оттягивает меня назад. — Ким, — осторожно начинает она, отбросив упавшие на лоб волосы. Она понижает голос до еле различимого тембра. — Прежде чем мы туда зайдём, я хочу знать, есть ли что-то, о чём ты бы хотела рассказать мне. Я молчу. — Потому что, — она продолжает, — если ты надеешься, что врач прикроет тебя и солжёт о главном, то ты ошибаешься. И лучше мне узнать правду от тебя, чем от незнакомого человека. Я смотрю на неё, не в состоянии придумать вразумительный ответ. Сказать сейчас? Чтобы сразу же развернуться и поехать домой к отцу? Или я всё же использую возможность потянуть время и не оставлю надежду на то, что выкрутиться всё-таки удастся? Без сомнения, второе. — Нет, мам. Мне сказать нечего. Она в беспокойстве прикусывает нижнюю губу. — Хорошо, Ким. Надеюсь, ты меня не разочаруешь. Она решительно стучит в дверь кабинета и тянет её на себя. За врачебным столом сидит приятная молодая девушка в розовом халате, её светлые волосы собраны в хвост и спрятаны под шапочку. Она приветствует нас и приглашает присесть. Я тревожно оглядываю большую белую ширму, страшась того, что за ней. Резкий запах хлорки и лекарственных препаратов бьёт в нос, и мой желудок моментально скручивается в узел. Я присаживаюсь на стул слева от мамы и с закрытыми глазами прикладываю ладонь к основанию шеи, справляясь с тошнотой. — Что тревожит? — звонкий голос девушки лёгким эхом отскакивает от стен просторного кабинета с высоким полотком. Она бегло просматривает мою медицинскую карту и направление. Мама отвечает: — Нам нужно провериться. Я смотрю в окно, на шелестящие листья за прутьями белой оконной решётки, и стараюсь представить, что меня здесь нет. Врач недоверчиво поднимает взгляд: — Вам обеим? — Моей дочери, — поясняет мама. — Какие-то жалобы? — спрашивает девушка. Я чувствую её пристальный взгляд на своём затылке. — Жалоб нет. Я... Нам с мужем нужно знать... В общем, были ли у нашей дочери сексуальные контакты. Я закрываю глаза, так и представляя себе недоумённый взгляд гинеколога. Она шелестит страницами моей карты, разыскивая главную информацию. — Миссис Лаундж, полагаю, вам известно понятие врачебной тайны. Здесь указано, что Кимберли уже есть семнадцать лет, поэтому решение держать в тайне подробности своей интимной жизни или нет она может принимать самостоятельно. — Я понимаю. Она не возражает. Врач поворачивается и обращается ко мне голосом, в котором уже не слышится былого дружелюбия: — Кимберли, ты согласна, чтобы твоя мама присутствовала в кабинете, пока я буду тебя осматривать, и узнала результаты обследования? Я согласно киваю. Врач пару секунд смотрит на меня, а затем кладёт на стол ручку. — Хорошо, — вопреки её словам, тон её голоса даёт понять, что ничего хорошего она здесь не видит. — Миссис Лаундж, вы можете подождать здесь. Кимберли, пройдём со мной, пожалуйста. Я покорно встаю и следую за ней в дальний угол кабинета, к внушающему ужас креслу. Девушка задвигает за нами ширму, велит мне раздеться, пока сама дезинфицирует руки, надевает перчатки и возится с каким-то мелким оборудованием. Мне холодно, стыдно и страшно. Девушка помогает мне устроиться. — Как себя чувствуешь сегодня? — в её голосе снова появляется доброжелательность. — Где-нибудь болит? — Нет, я в порядке. Я поднимаю голову и пялюсь в потолок, сгорая от мучительного стыда и неловкости. — Расслабься, дорогая. Не переживай, я больно делать не буду. Ничего страшного не происходит. Успокойся. Время тянется невыносимо медленно. Вся эта ситуация жестоко взрывает моё сознание: до боли унизительная процедура, неудобное кресло, её холодные руки, тихое мамино покашливание на другом конце кабинета и наконец, осознание того, что ничего не выйдет. Совсем скоро моя мама узнает правду. Крупные градинки слёз скалываются по щекам куда-то за уши. — Можешь одеваться, — голос врача сухой и профессиональный, она накрывает меня льняной простынкой, снимает перчатки и кидает их в мусорную корзину, пристально глядя мне в лицо. Я встречаюсь с ней глазами и вижу в её взгляде что-то среднее между осуждением и сопереживанием. Она колеблется. Я закусываю губу и медленно мотаю головой из стороны в сторону, умоляя её помочь мне. Всё это происходит в считанные секунды, и наконец она качает головой и выходит из-за ширмы, дав неоднозначно туманный ответ на мой немой вопрос.  Я быстро переодеваюсь, вытираю слёзы и иду к столу. Гинеколог сидит на своём месте, что-то чиркая в моей карте, мама выжидающе склонилась в её сторону. — Ким, можешь пока присесть на кушетку, — девушка указывает на незастеленную койку справа от неё. — Мне нужно проверить твоё давление. Я послушно опускаюсь, куда велено, через минуту врач подходит ко мне со стетоскопом, проверяет дыхание, щупает мой живот и измеряет давление. В полнейшем молчании она возвращается обратно за стол, дописывает данные в мою карту и щёлкает колпачком ручки, пряча стержень. Глубокий вдох. — Миссис Лаундж, позвольте поинтересоваться, что вы намерены делать с информацией, которую я вам сейчас скажу? Она сомневается... Неужели она на моей стороне? Неужели она поможет мне? На мгновение в моей душе снова загорается надежда. Мама выпрямляется на стуле и наклоняет голову: — В первую очередь, сообщу об этом мужу. Нам обоим очень важно знать такие вещи... Понимаете, мисс Грин, дело здесь чрезвычайно серьёзное. Мы оба подозреваем, что нашу дочь изнасиловал её учитель. — ОН НЕ ИЗНАСИЛОВАЛ МЕНЯ! Моя оборона даёт неслабую трещину. Я вскакиваю на ноги. Встревоженный взгляд врача мгновенно останавливается на мне, и теперь в её глазах потрясение и неуверенность. И я понимаю, что это конец. Мама осознанно, заранее предугадав мои попытки уговорить врача, пустила в ход главный козырь. Я проиграла. Девушка кладёт локоть на стол, кончиками пальцев поддерживая при этом лоб. Проходит секунды три, прежде чем она открывает рот: — Миссис Лаундж, ваша дочь ведёт половую жизнь. Я запускаю обе кисти в волосы, пряча лицо, и плюхаюсь на кушетку, сотрясаясь от озноба. До моих ушей доносится резкий выдох матери. — Хорошо. Спасибо, мисс Грин. — Если вам понадобится помощь, мы можем направить заявление в полицию. — Нет-нет, благодарю вас. Мы с мужем не хотели бы, чтобы эта ситуация получила огласку. У нас есть знакомые в правоохранительных органах, они помогут нам с расследованием дела. — Понимаю. Вам будут нужны справки? Моя мама поспешно поднимается со стула. — Мы сами обратимся к вам, если они понадобятся. Спасибо ещё раз, мисс Грин. — Берегите себя. Мама кивает врачу и идёт к выходу из кабинета, по пути увлекая меня за собой. Голос мисс Грин снова нас останавливает: — Миссис Лаундж, я бы настоятельно вам советовала обратиться за психологической помощью для Кимберли. Я могу дать вам информацию о бесплатных центрах поддержки в нашем округе, они хранят полную конфиденциальность о каждом пациенте. Уверена, Кимберли сможет помочь поддержка стороннего человека. — Спасибо, мы подумаем над этим. Мама закрывает дверь, и мы снова оказываемся в коридоре. За нами уже другие пациенты, мы покидаем холл и спускаемся на первый этаж. — Иди в машину, я пока оплачу, — мама старается держать голос ровным, но срывается на каждой гласной. Я беру у неё ключи от автомобиля, пересекаю приёмный покой и толкаю дверь на улицу. Промозглый утренний туман наполняет мои лёгкие ледяным влажным воздухом, и это то, что мне сейчас нужно. В клинике было холодно, но воздух там словно разреженный — им невозможно дышать. Зато сейчас я глотаю его с удвоенной силой, до тех пор, пока от переизбытка кислорода не начинает кружиться голова. Через пять минут мама открывает дверь машины, в которой уже сижу я, заводит двигатель и трогается с места, не произнеся ни слова. — Мам, — я зову её, пока ещё не представляя, что можно сказать. Она не реагирует. — Мама! Суровое молчание. Она не слышит меня. Я откидываюсь на спинку сиденья, и мы добираемся до дома в ещё большей тишине, чем когда ехали в клинику. Заметив знакомый поворот к нашему дому, я готовлюсь, что мама привычно поддаст газу на пустой колее, но она останавливает машину. Я оглядываюсь. Некогда, в другой жизни, Шейн ждал меня на этом месте на мотоцикле. Мама в упор смотрит на руль. — Как это случилось, Ким? Теперь, когда наши руки пусты и мы играем с открытыми картами, теперь, когда я потеряла всё, я наконец могу говорить правду без страха. — Я влюбилась. То самое объяснение, которым можно закрыть любую глупость, и в то же время — кристально чистая правда. Мама болезненно закрывает глаза. — Сколько ему лет? — Двадцать семь. Она обессиленно выдыхает: — Боже... — Мама, он любит меня. Он никогда мной не пользовался и ни к чему не принуждал. Ему тоже было больно, пойми, он пытался держаться от меня подальше, но мы оба поняли, что так жить невозможно. Мама всхлипывает и смотрит на меня: — Ким, ты понимаешь, что он почти в отцы тебе годится?! — она утирает глаза платком. — Господи... — Мне плевать на возраст, мама. Он мне не отец. — Он тебя хоть раз ударил? Секунда-другая колебания. — Да. Мама роняет голову. — Один раз. Я сама была виновата. Этого больше не повторится. — Что он за человек, Кимберли? Что ты вообще знаешь о нём? — Немного. Но этого мне достаточно. Мама, тебе нечего бояться. Пойми, это не то, о чём показывают в кино или хрониках происшествий. Это другой случай. Почему вы не хотите посмотреть на него другими глазами? Почему вам с отцом так трудно поверить, что такая любовь существует? — Потому что такой любви не бывает. У такой любви нет будущего, это всегда трагедия, и заканчивается она всегда очень плохо! — Да откуда ты знаешь?! Что ты вообще можешь знать о любви? Мама делает рваный вдох, пытаясь успокоиться. Когда она продолжает, её голос звучит отстранённо. — Когда я выходила замуж за твоего отца, у меня в мозгах витали мотыльки, примерно как у тебя сейчас, — я застываю на месте. Мама никогда раньше не рассказывала о том, как она встретила отца. — Он тогда работал в иностранном агентстве, куда я устраивалась стажёркой. Он был писаный красавец, стройный, загорелый, самоуверенный, все секретарши чуть не в обморок падали, когда он подходил, чтобы попросить у них что-то. Я его ненавидела. Он сразу обратил на меня внимание, но виду не показал. Потом начал ухаживать, причём так искусно и незаметно, что я не сразу поняла, что влюбилась. Мне тоже казалось, что он любил меня без памяти. Я закрывала глаза на все его недостатки, намеренно не замечала его минусы, его холодность, мне казалось, что он идеален... И только после второго ребёнка я узнала, что у него есть другая женщина. Причём не абы какая любовница, а самая настоящая жена, хоть и без штампа в паспорте. И любовницей оказалась я, которая по всем документам была на месте его законной супруги и которая никогда не была его возлюбленной фавориткой. Я просто больше подходила под его представления о семье и домашнем комфорте. Я прожила с этим человеком шесть лет и не знала его по-настоящему. Сколько ты знаешь Шейна? Полгода? Вот почему я не верю, что такая любовь, существует, Ким. Я не знаю, что ответить ей. Мне обидно за маму, жаль её, я потрясена её откровением до глубины души, но не вижу здесь параллели со своей историей. Я никогда не витала в облаках. Я всегда страдала. Страдала, когда умирала от одиночества, тоски и непонимания, страдала, когда терпела унижения в школе, страдала, когда поняла, что полюбила, и до сих пор страдаю любя. Боль, страх потери и бесконечные душевные пытки вылепили мою любовь ясной, крепкой и незамутнённой лишней мишурой: я полюбила Шейна не за высокий рост и всеобщее восхищение, которое он вызывал у окружающих, а за то, каким он оказывался, когда был со мной один на один. Мама закрывала глаза на папины недостатки, а я вижу их в Шейне и принимаю, потому что они — это часть него. У моей мамы с моим отцом изначально не могло быть того уровня доверия и взаимопонимания, какие сложились у нас с Шейном, потому что они были здоровыми, а мы оба безнадёжно больны. Наша любовь — это нездоровое сочетание абсолютной несовместимости, болезненного отчаяния, безумной страсти и возведённого в абсолют чувства собственности друг на друга. Но именно это рисует нашу любовь с большой буквы. — Пожалуйста, не рассказывай отцу, — тихо произношу я. — Сейчас я прошу тебя не как маму, а как женщину, которая тоже когда-то любила, и я говорю не об отце. Я люблю Шейна, как никого другого в этом мире. И я надеюсь, что ты сможешь меня понять. Мама выдыхает и резко трогается с места. Припарковав машину в гараже, она толкает дверь и убегает в дом, оставив в машине ключи, пальто, зонт и сумку. Я собираю её вещи, выхожу из машины и включаю блокировку дверей. Затем следую в дом. Мама стоит в прихожей напротив отца, держащего на руках Алию, и вытирает салфеткой шоколад с её щёк. —... нельзя ей давать, Грег, у неё сразу повышается уровень сахара... Я захожу в эркер и кладу мамины вещи на комод. Отец переводит на меня взгляд. — Как итоги? — спрашивает он. По моей спине пробегает холодок. Мама закалывает чёлку Алии яркими заколками с божьими коровками и произносит с облегчением: — Всё хорошо, Грег. У них ничего не было. Я настолько была готова к тому, что мама всё расскажет, что не сразу могу понять, почему отец не кричит на меня. Почему смотрит на меня с видимым облегчением, словно сбросил непосильное напряжение? Я поднимаю взгляд на маму, но она смотрит на кривую мордашку Алии и улыбается ей в ответ. Не сказала.